— Это очень похоже на правду, — согласился Лабрюйер. — Так что, по моему мнению, тут нужно взять Дементьева и Скарятина из «летучего отряда».
И он замолчал, потому что невольно признался — следил, следил издали за полицейскими делами, знал, кто из агентов состоит в «летучем отряде», неофициальном подразделении специалистов по узким и тонким вопросам: кто-то знал толк в музыкальных инструментах, кто-то в живописи, кто-то в крупном рогатом скоте, были и мастера находить пропавших кошек и собачек.
— Да, и привлечь нашего Вилли, — согласился Линдер. — Слушайте, Гроссмайстер, а отчего бы вам самому не съездить в губернскую тюрьму? Вы точно так же отдадите уведомление об освобождении, как и я. А я бы сейчас же стал собирать агентов. Как? Можете помочь? Вы бы ее и в Майоренхоф отвезли.
— Я… я бы мог… — еле выдавил Лабрюйер.
— Ну так держите пакет, а я — наверх! Удачи вам! — и Линдер легко, как и положено двадцативосьмилетнему стройному атлету, взбежал по лестнице.
— Ч-черт… — прошипел Лабрюйер.
Это означало все сразу: Линдер, пожалуй, и на велосипеде ездит, и гимнастический зал навещает, ишь как широк в плечах и тонок в талии, а некоторым скоро корсет придется заказывать; но как говорить с Селецкой, что прихватить с собой, везти ее поездом или мчаться вниз — вдруг «Руссо-Балт» еще там?
Мысленно поблагодарив загадочную «Рижанку», оплатившую «Руссо-Балт», Лабрюйер понесся к выходу и выскочил на улицу вовремя — автомобиль как раз неторопливо отъезжал от полицейского здания, выжидая, пока пройдет загородивший ему дорогу трамвай. Стрельский стоял у дверей, задумчиво глядя на вход в «Метрополь».
— Не хотите ли, Лабрюйер, наконец пообедать? — спросил он.
— Что? Пообедать?! Стрельский, мы сейчас же едем на Малую Матвеевскую за госпожой Селецкой! — крикнул Лабрюйер и побежал за «Руссо-Балтом».
Селецкая уже знала, что ее выпускают на волю, но словно бы не торопилась — Лабрюйеру и Стрельскому пришлось полчаса ждать, пока она соберется.
— Ну естественно, причесаться надо, носик попудрить, — рассуждал Стрельский, мотаясь взад-вперед по длинному коридору вместе с ошалевшим Лабрюйером. — Она же не простая баба, то есть дама. Она — артистка. Она не имеет права плохо выглядеть!
И, в соответствии с этой аксиомой, когда надзирательница вывела к ним Селецкую, Стрельский завопил:
— Валентиночка, вы прекрасно выглядите!
На самом деле она выглядела печально — личико осунулось, прическа гладкая, уложенная крендельком на затылке коса. Но какие у нее были теперь глаза!..
Они не один год прослужили вместе в кокшаровской труппе и потому могли, обнявшись, расцеловаться. Потом Селецкая, смутившись, посмотрела на Лабрюйера. Она не знала, как быть: руку для поцелуя протягивать, обменяться крепким рукопожатием, как это проделывают суфражистки?
Он тоже не знал.
— Вот кто вас из этого логова вытащил, вот кому кланяйтесь! — сказал Стрельский. — Вот кто истинного убийцу нашел!
— Вы, господин Лабрюйер?..
— Он все вам расскажет, — поняв, что Лабрюйер онемел, вместо него ответил Стрельский. — Давайте поскорее выбираться отсюда. Где ваши вещи? Я понесу! Что с вами, Валентиночка?
— Это нервное. Это пройдет…
— Накиньте платок, завернитесь, вот я вас укутаю… — Стрельский имел в виду тот павловопосадский платок, который был свернут и лежал поверх саквояжа. Он не видел другого средства унять дрожь Селецкой.
— Нет, нет, — воспротивилась она. — Я никогда больше не надену этот платок, я его подарю кому-нибудь, нашей дачной хозяйке или рыбачке, что приносила камбалу… молочнице…
Лабрюйер несколько раз мелко кивнул. Говорить он не мог — понятия не имел, какими словами нужно приветствовать даму, которую забирают из губернской тюрьмы. Стрельскому пришлось отдуваться за двоих.
— Вот все наши обрадуются! Сегодня концерт, мы поедем к Маркусу, а вам приготовят ванну, мы по дороге купим самое лучшее мыло, брокаровское, «Янтарное» или «Медовое», кольдкрем, флакончик духов — хотите «Персидскую сирень»?.. Что еще?.. А потом будем пить чай во дворе и говорить только о приятных вещах… Хотите, я Шиллера почитаю? Или Лермонтова? Заедем в кондитерскую, штруделей наберем, безешек, берлинеров?
— Я бы охотнее всего съела целую тарелку венских сосисок, — призналась Селецкая и наконец улыбнулась.
Петь дуэтом с Эстергази было для Лабрюйера тяжким испытанием. А ей, наоборот, нравилось, и она через Терскую влияла на Кокшарова, чтобы он не позволял Лабрюйеру уклоняться от этой повинности.
Публика аплодировала из вежливости, и он прекрасно это понимал.
Они исполнили две французские песенки, разученные по настоянию Эстергази, и на сцене появился служитель с цветочной корзинкой. Артистка заулыбалась, но служитель прошел мимо нее.
— Аяксу Локридскому, — тихо сказал он, ставя у ног Лабрюйера корзинку с розами.
— Какой я вам, к черту, Аякс? — прошипел Лабрюйер.
— Так написано…
И точно — на маленьком конверте было выведено золотыми чернилами и каллиграфическим почерком «Г-ну Аяксу Локридскому». Это опять дала о себе знать таинственная «Рижанка».
