А ужин ожидался замечательный — праздновали возвращение Селецкой. Обе дачные хозяйки пекли пироги, из Риги Лабрюйер со Стрельским привезли лакомства и десять фунтов венских сосисок. До сих пор Лабрюйер не знал, что такое — поздние актерские ужины, когда артисткам наплевать на собственную талию, актерам — за завтрашнюю головную боль. Он и сейчас не понимал этой эйфории после концерта или спектакля, этого праздника наперекор всему. На сей раз, правда, повод имелся — но и ужас какой-то в придачу, потому что Селецкая явно желала разговора и объяснения, а он к такому разговору совершенно не был готов. Она будет благодарить, он — отвечать, что его скромная помощь не стоит такой бурной благодарности, и получится какая-то ерунда. Способность привести беседу с женщиной ко маловразумительной ерунде Лабрюйер за собой, увы, знал; хоть Стрельского нанимай, чтобы красиво и артистично поведал Валентине о тайных чувствах…
Но есть ли слово, чтобы определить эти чувства?
Таких слов Лабрюйер побаивался.
Он понимал, что сидеть перед кокшаровской дверью нелепо, даже стыдно, однако аппарат был ему необходим, и он нервничал. Чтобы чем-то занять себя, вытащил из кармана визитку Таубе.
— Фридрих-Иоганн Таубе, — прочитал он. — Ну да, на русский лад — Федор Иванович… как и положено остзейскому немцу… Копельштрассе, ага, — а внизу уже по-русски — Копельская улица, дом четырнадцать. О, и телефонный номер есть!.. И что дальше?..
Каждую минуту улетающего времени он воспринимал болезненно. Разумеется, час после концерта — понятие растяжимое, и «Рижанка» никуда не уйдет, даже если Лабрюйер опоздает… Но пока из Риги доберутся агенты!..
Там, под дверью, его и нашел Стрельский.
— Мой юный друг! — изумился он. — Это как же понимать-то?!
— Телефонный аппарат, — хмуро сказал Лабрюйер. — На дамской даче его нет, а к соседям в такое время ломиться — ну…
— На что вам аппарат?
— Вызвать сюда Мюллера и агентов. Он бы их собрал по городу и привез. Фирста, Лещенко, Амтмана, Григорьева…
— Разве вам для этого не нужно сперва договориться с начальством?
— Я сам себе начальство. А агентам уплачу из тех денег, что прислала «Рижанка»! Это будет уморительно!
И он рассмеялся.
— Валентиночка все спрашивает, где вы, так вот и надо бы… — намекнул Стрельский.
— Ничего не надо, — буркнул Лабрюйер.
За дверью зазвенел смех счастливой женщины.
— Ах, — сказал Стрельский. — И для меня ведь так смеялись… Подошли бы вы к ней, что ли, ручку поцеловали…
— Я просто не знаю, как с ней говорить.
Это была чистая правда, и Стрельский понял.
— Не поступить ли разумнее? — спросил он. — Когда эти голубки улетят из гнездышка, они там погасят свет. Куда выходит окно, мы знаем. Они присоединятся к застолью, а вы в комнату — шмыг! Идем, идем, если вас тут застанут — это будет даже не смешно.
У него хватило такта не сажать Лабрюйера за столом рядом с Валентиной. Стрельский ловко устроил его на самом краешке скамьи.
Стол этот, врытый в землю, был во дворе дамской дачи. В белую беседку после убийства никто из дам даже заходить не желал, а не то что там питаться. Ужин на свежем воздухе, под открытым небом; ужин сплошь из деликатесов; ужин, когда места мало, все жмутся друг к дружке и рождаются непредвиденные объятия; ужин-праздник — вот что получилось у артистов, и никто даже не заикнулся о Сальтерне. Много смеха было, когда труппа рассказывала, как скидывалась на адвоката. Селецкая в конце концов тоже развеселилась, но в меру — слишком недавно были печальные события.
Выждав после прихода Кокшарова и Терской несколько минут, Лабрюйер удрал.
Линдер отсутствовал — его молодая жена сказала, что он поехал отвезти деньги матери, будет через полчаса; телефонного аппарата там нет.
Агент Фирст отсутствовал; соседка, которая обычно звала его к аппарату, ничего объяснить, естественно, не могла.
Агент Лещенко только что был вызван и убежал.
Агент Амтман отравился несвежей печенкой.
Агент Григорьев сказал, что у него был неприятный разговор с Горнфельдом, так что в ближайшее время он будет выполнять только поручения инспекторов сыскной полиции.
Агент Самойлов, которого беспокоить не хотелось, попросил, чтобы Лабрюйер телефонировал Линдеру, а тот — ему, с подтверждением, что можно действовать…
А время шло…
В комнату Кокшарова, где Лабрюйер маялся с телефонным аппаратом, заглянул Николев.
— Тамарочка сказала, что вы непременно здесь. Приходите к столу!
Лабрюйер посмотрел на юношу — и решился.
— Николев, я сейчас пойду в беседку, приведите туда Тамарочку. Да — и Стрельского!
Другого выхода не было — того, кто расставил ловушку, следовало поймать в другую ловушку. Дама это или Енисеев-Дитрихс, будь он неладен!
Естественно, Стрельский сразу вспомнил про все свои ревматизмы. Естественно, Танюша пришла в буйный восторг и, не дожидаясь даже намека, помчалась за револьвером. Естественно, Алеша, уразумев, что речь идет о шайке, невзлюбившей его жену, с радостью согласился участвовать в экспедиции.
