— Товарищи, времени у нас нет, мало времени у нас. С каждым часом китайцы всё больше нагоняют сюда людей и техники. Нам удалось на пару часов перерезать южное шоссе, но нет сомнений в том, что они уже до вечера разблокируют дорогу, так как её держат только лёгкие казачьи части. У них юго-западнее Аэропорта, в степи, до пяти моторизированных полков, а на востоке ещё три. Нам нечем им противостоять в степи, у нас только два казачьих полка и две бригады лёгкой пехоты. У них превосходство в два с лишним раза. И силы к ним ещё прибывают. Конечно, они навалятся нам на фланги и продавят их. Это дело трёх дней… Трёх дней в лучшем случае. Но у нас есть опыт предыдущих войн. Один известный в прошлом полководец триста лет назад говорил: Если тебя жмут на флангах — бей в центр.
— Интересно, какой дурак так говорил? — Тихо и невесело спросил гранатомётчик Теренчук.
Юрка, вот ему неймётся, болвану, вскакивает и кричит на всю стловую:
— Господин майор, тут казаки интересуются, а что это был за полководец?
На секунду майор растерялся, он глядит на Червоненко и, только придя в себя после растерянности, произносит:
— Так говорил полководец Наполеон.
— Спасибо, господин майор, — кричит Юрка и так же громко кричит Теренчуку, — Слышал, Теренчук, это никакой не дурак так говорил, а полководец Наполеон.
Над столами катится негромкий смех, солдаты и казаки приподнимаются, хотят посмотреть на Теречука, тот прячет взгляд ото всех, а Юрке украдкой показывает кулак:
— Ну, Червоненко…
— Это хорошо, товарищи, что в такой серьёзной ситуации у вас есть сила духа для шуток, — берёт слово сотник Короткович, но давайте дослушаем то, что скажет товарищ майор.
Говорит он спокойно, но тон его жесток. Смешки сразу утихли, и Майор продолжает. Он рассказывает, как важно для общего дела добиться успеха, что за спинами собравшихся в столовой мужчин их матери и жёны, их дети и что им по любому нужно прорвать оборону врага, взять КДП и скинуть врага с утёса, очистить дорогу для пехоты.
Только всё это лишнее, зря он тратит их время. И казаки, и сапёры и так всё понимают, Саблин смотрит на лица мужчин, что сидят за столами, и видит в них обыденное спокойствие, ни внимания, ни напряжения на их лицах нет. Они уже знают, что бой будет очень тяжёлым, но это ничего не меняет. Как только они съедят положенные для них порции, они все встанут, наденут шлемы, пыльники, разгрузки и ранцы, возьмут в руки оружие и пойдут в бой.
А пока ветер треплет брезентовые стены и крышу столовой, кидая в них песок, майор всё ещё что-то говорит и говорит, а солдаты и казаки ждут, когда он закончит и когда, наконец, можно будет начать есть.
И Саблин ждёт вместе со всеми.
— Пулемёт и гранатомёт не берём, — говорит Колышев. — Стрелковка, ручные гранаты, гранаты для подсвольников, взрывчатка — всё.
Прилетела первая мина, хлопнула метров в ста от выгружающихся из БТРов казаков. Никто не обратил на такую мелочь внимания. Разве что повернулись к разрыву спинами, отвернулись от него, чтобы осколок какой в забрало не залетел. Никто, кроме Юрки:
— Вот вам и первое «зарасте». Не успели высадиться, как по нам уж лупят. Они что, знают, что мы тут?
— Сигнала передачи нет, — заверяет его Каховский, молодой радиоэлектронщик из первого взвода.
— Не нагнетай, Юрка, — кричит ему Каштенков, — площади кроют, мин у них вагоны, вот и пугают, думают, а вдруг у казаков какой трусоватый имеется. Вдруг восьмидесятипятку испугается.
— Ну, понесло, — говорит Юрка, вытягивая из БТРа свой тяжёлый ранец и закидывая его себе на плечи. — Вечно у нас пулемётчики самые храбрые.
— А что, не храбрые? — Кричит ему Васин, пулемётчик из перового взвода.
— Да уж не храбрей штурмовых, — отвечает Червоненко, чуть подпрыгивая, чтобы ранец сел получше.
— Я бы поспорил, — говорит Васин, тоже закидывая ранец, — штурмовые они, конечно, хлопцы бедовые, но в атаку ты один раз поднимаешься, а за пулемётом ты всё время сидишь. Сидишь и гранату от противника ждёшь или пулю от снайпера.
— А ты, Червоненко, никак себя к штурмовым приписываешь? — Ерничает Каштенков. — Ты ж минёр, твоё дело — песок ковырять!
— А я, может, рапорт напишу, чтобы в штурмовые перевестись.
— Да, мы всё ждём, ты уже сколько лет служишь, и всё в минёрах, видно, ручку никак не найдёшь, чтобы рапорт писать.
Казаки смеются.
— Ой, да ну вас, — отмахивается Юра.
Но все опять смеются над ним. Он совсем не обижается, но Саблину даже его жаль немного. Аким подходит к другу поближе, проверяет его ранец, застёгнут ли. А Колышев в разговор не лезет, молча стоит у БТРа и почему-то держит штурмовой щит. Неужто сам в атаки подниматься будет? Саблин такого никогда не видел, не ходят офицеры в атаку, не потому что бояться, а потому что броня у них в два раза легче, чем у штурмовиков.
— Ладно, казаки, — наконец говорит подсотенный, он оглядывает замолчавших и посерьёзневших стразу казаков. Они все молча ждут, что он скажет.
Крепчающий ветер треплет полы их пыльников и кидает им в забрало первые поднятые им песчинки. Но они не отворачиваются, смотрят на офицера.
