Однако в назначенный день пришли вести о появлении сорока двух пелопоннесских кораблей у Саламина, что заставило граждан немедленно устремиться в Пирей, ожидая неминуемого нападения (Thuc., VIII, 94). Возможно, Агесандрид, командующий спартанским флотом, на самом деле действовал по тайному сговору с Фринихом и Антифонтом, а может быть, он крейсировал близ Афин по собственному решению, выжидая благоприятного момента для нападения. Так или иначе, но Ээтионейское укрепление было уничтожено, и афиняне занимали места на стенах и боевых кораблях, поэтому Агесандрид не рискнул нападать на Афины и направился к Оропу, захваченному незадолго до того беотийцами (Thuc., VIII, 60,1). Создавшаяся угроза владычеству афинян над Эвбеей заставила их срочно направить флот под командованием стратега Фимохара. Он насчитывал всего 36 кораблей с наспех собранным и плохо обученным экипажем, и практически сразу по прибытии в Эретрию Агесандрид атаковал его и разгромил наголову[212]. Было захвачено 22 афинских корабля, эретрийцы перебили всех афинян, пытавшихся укрыться в городе, за исключением сумевших добраться до афинского укрепления. Вслед за этим вся Эвбея отложилась от афинян (Thuc., VIII, 95).
Известие о поражении вызвало в Афинах даже большее смятение, чем сицилийская катастрофа: потеря Эвбеи сильно осложняла снабжение города продовольствием, кроме того, можно было со дня на день ожидать нападения пелопоннесцев (Thuc., VIII, 96; Aristot. Ath. pol., 33). Это был конец олигархии Четырехсот: народное собрание, собравшись в обычном месте — на Пниксе, постановило отстранить Четыреста и передать власть Пяти тысячам, а также вернуть из изгнания Алкивиада и некоторых других изгнанников (Thuc., VIII, 97; Aristot. Ath. pol., 33).
Писандр, Алексикл и другие лидеры крайних олигархов бежали в Декелею, за исключением Антифонта, Архептолема и Ономакла, которые были схвачены и казнены (Plut. Mor., 833e). Стратег Аристарх с отрядом из лучников-варваров подошел к афинскому укреплению Эпое на границе с Беотией и, обманув гарнизон сообщением о якобы заключенном мире, передал его беотийцам (Thuc., VIII, 98,1–3). В целом, переход власти произошел практически бескровно.
Фукидид сообщает, что народное собрание, утвердившее отмену режима Четырехсот и передачу власти Пяти тысячам, то есть лицам, способным приобрести тяжелое вооружение, подтвердило отмену государственной оплаты гражданских обязанностей (Thuc., VIII, 97,1–2). Как мы знаем из Лисия (Lys., XX, 13), список полноправных граждан включал 9000 человек. И Фукидид, и Аристотель сходятся на том, что этот государственный строй представлял собой благоразумное смешение олигархии и демократии и являлся «действительно хорошим» (Aristot. Ath. pol., 33,2) или даже «самым лучшим у афинян» (Thuc., VIII, 97,2). Деталей, однако, мы практически не знаем.
Вслед за первым народным собранием последовали другие, на которых были назначены номофеты, и принята новая конституция (ibid.). У.Фергюсон выдвигает теорию, согласно которой конституция, изложенная у Аристотеля (Ath. pol., 30), была принята в июне 411 г., но заморожена до падения Четырехсот, а затем, в сентябре 411 г., она утверждается народным собранием без изменений[213]. Ю.Белох же вообще считает, что описанный у Аристотеля проект относится ко времени правления Пяти тысяч, а не Четырехсот[214].
Возможно, некоторые из положений, содержащихся в «постоянной» конституции, были действительно приняты в новом законодательстве. В тексте «Афинской политии» говорится о реформе аппарата, управляющего финансами, согласно которой, число эллинотамиев увеличивалось до 20, причем теперь они должны были следить не только за союзными, но и за внутренними финансами, заменяя, таким образом, колакретов (Aristot. Ath. pol., 30,2). Нет прямых свидетельств, что подобное положение установилось именно при Пяти тысячах, однако оно уже существовало при восстановленной демократии в 410/409 г.[215] Однако согласно тому же месту в «Афинской политии», казначеи Богини должны объединиться в единый корпус с казначеями других богов, хотя в действительности эта реформа была проведена только в 406/405 г., таким образом, по крайней мере в одном случае конституция Пяти тысяч расходится с «постоянной» конституцией, описанной Аристотелем[216].
