Это обещание я был не в силах исполнить. Чужаки увели нас почти без сопротивления. Несколько дней они гнали нас, босых, через земли, которые я никогда прежде не видел. Когда мы пришли к большой воде, они стали по одному выталкивать нас навстречу другим белым. Новые чужаки хватали нас за мошонку, грубо трясли за плечи, совали пальцы в рот, ощупывая зубы. Они заталкивали нас в чрево кораблей, обратно в темноту.
Ложем нам служили две доски, прикрепленные к борту, настолько узкие, что было едва возможно лежать на спокойной воде, но не за что ухватиться, если на море поднималась волна. В углу стояло одно-единственное ведро, которое переполнилось уже через час после отплытия, и никто его так и не поменял. Поэтому мы, дрожа, лежали на досках и ходили под себя прямо на этих узких койках. От качки многих из нас тошнило, и мы катались в собственной рвоте, натыкаясь друг на друга. Время от времени дверь на камбуз распахивалась, и прямо на покрытый коркой грязи пол выливали несколько ведер вязкой каши, за которую нам приходилось драться. Мальчишки стучали ногами по доскам борта, пытались окровавленными пальцами оторвать их и бессвязно кричали и плакали, что хотят домой.
Двенадцать раз я видел новый рассвет сквозь щели над головой, прежде чем корабли остановились. Выведшие нас на свежий воздух мужчины прикрывали рты и носы и били нас, если мы подходили слишком близко. Ноги еле держали, отвыкнув от неподвижности твердой земли. Лохмотья, оставшиеся от нашей одежды, сорвали и сожгли, а нас принялись окатывать из ведер. Потоки воды у наших ног, бурые и серые, полные комочков грязи, скатывались с причала в море. Тут же на причале лежали тела тех, кто не пережил плавания. Потом я узнал, что их порубили на куски и продали фермерам на корм для свиней и собак.
Дни, проведенные без еды и отдыха, морская болезнь, обезвоживание и понос совершенно опустошили нас. Я старался сберечь те силы, что еще оставались, и загнал поглубже все мысли о прошлом и будущем. Я жил от вдоха до вдоха, не заглядывая вперед и не оборачиваясь назад. Осмотр в порту, грубая помывка и сортировка – все это пролетело словно в тумане. Каждая толика внимания, которую мы только могли найти, уходила на попытки разобраться в происходящем, понять, где мы находимся, сколько времени прошло и что мы потеряли. Кто из нас выжил, а кто – нет.
Я понятия не имел, где нахожусь, но знал, что где-то далеко от дома. Так далеко, что даже отцу будет не по силам меня отыскать. Я подумал, как он вернется домой. Заметит ли он следы нападения издали или въедет в деревню в ожидании, что все идет как обычно? Будет ли он улыбаться, предвкушая встречу с нами, как это бывало после каждой поездки? Каково это – готовиться поцеловать жену, но найти лишь ее тело, стремиться обнять сына, но узнать, что он пропал? При мысли о его горе, его утрате у меня сжалось сердце. Его боль я ощущал даже острее, чем собственную.
Я уже успел позабыть ощущение стыда, которое возникает, когда тебя продают. С тех пор как это случилось в последний раз, прошло уже немало времени, и я начал считать себя скорее слугой, а иногда и доверенным лицом Валиньяно. Это Валиньяно первым купил мне одежду, которую до меня никто не носил. После того как меня угнали в рабство, он был первым, кого интересовало мое мнение по разным вопросам и кто слушал меня. Он учил меня, но не по книгам, которыми пользовались священники-иезуиты, дававшие мне образование. Он учил меня на собственном опыте, как это делал бы настоящий отец. Временами он позволял мне бросать ему вызов, задавать вопросы, а изредка даже спрашивал моего совета по каким-нибудь мелким вопросам. Но одним импульсивным поступком он напомнил о моем положении. Показал, что мою судьбу решать не мне. Что я слишком возомнил о себе, решив, будто представляю ценность скорее как человек, нежели как имущество. Напомнил мне, что я раб в чужой стране вдали от дома и что так было всегда, с самого детства.
Однажды я пытался сбежать.
С того самого момента, когда мы вылезли из пещеры в день пленения, я понимал, что жизнь изменилась, и принял это изменение. Думаю, это и помогло мне выжить. Пока нас гнали по суше, мы все были в оцепенении, но даже тогда некоторые ребята начали перешептываться, планируя сбежать или одолеть наших похитителей. Но уже тогда я понял, что эта затея несбыточна. Умудренные опытом бдительные бородачи с пергаментной кожей, облаченные в потрепанную стихиями одежду, знали свое дело. Они истребили всю нашу деревню за несколько часов, а то и меньше. Взрослых и старших мальчиков они убили именно затем, чтобы не допустить бунта. Они оставили только тех, кто был мал и послушен, тех, кто наберется сил лишь позже. А еще они оставили девочек.
