Вьюгин посмотрел на часы. Было еще рано выходить. Он пересмотрел свой небогатый гардероб и решил идти в легких кремовых брюках и в рубашке светло-бежевого цвета. Галстук он решительно отверг.
Мысль о недавнем письме от Памелы снова явилась к нему, как назойливая муха. Зря он тогда чувствовал горькую досаду. Она все-таки была права. Ведь они оба понимали, что их чувства не выдержат испытаний и временем, и тем, что существуют границы, непримиримая идеология, чужая иноязычная среда, непривычный быт. Вьюгин все это понимал, но мог хорошо себе представить стыд дезертира, покидающего свой окоп еще до того, как прогремели первые взрывы вражеской артподготовки перед атакой на их позиции.
Что было бы, если бы он не получил этого письма от Памелы? Он поддерживал бы переписку, посылая письма за океан, наполненные шелухой пустых слов, пока ее не прервали бы те самые компетентные органы, в которых он сам служит. Но Памела решительно поставила точку и этим избавила Вьюгина от продолжения попыток заключать в слова чужого языка того, что питалось непрочными и угасающими чувствами.
Дождя не было, но и солнце не показывалось из-за слишком густых облаков. Вьюгин знал адрес наизусть. Проспект Независимости был недалеко от его дома, а дальше его пересекала улица Лукулинди и Вьюгин там однажды бывал. Туда легко можно было дойти и пешком.
На улицах города людей с европейской внешностью всегда было немного, их было больше по вечерам на набережной или сидящих в открытых кафе. Большинство из тех, кого можно было встретить на улицах, были туристы. Их выдавала незагорелость лиц, рук и ног, взгляды, излучавшие немного опасливое любопытство и слишком неспешная походка. А вот на здешних белых людях, кстати, очень редко передвигавшихся пешком, лежала неизменная печать озабоченной деловитости и небрежное невнимание к окружающему миру.
Впереди Вьюгина вышагивала тройка долговязых, похожих на кинематографических скандинавов, а их атаковали с двух сторон подростки в школьной форме. На своем школьном же английском они предлагали им посетить ночной клуб “Момбаса” и совали им в руки пригласительные билеты, дающие право на какие-то скидки.
Когда Вьюгин их обгонял, юные и еще неумелые искусители уже говорили о преимуществах какого-то игорного клуба, якобы славящегося высокой вероятностью выигрышей, а один из подростков обещал привести сегодня к ним в гостиницу девушек, причем, по его словам, вовсе и не проституток.
— Очень хорошие девушки, сэр, — говорил он в этот момент тому, с кем только что поровнялся Вьюгин, — образованные и говорят по-английски.
Говоривший это выразительно глянул на проходившего мимо Вьюгина, как бы давая понять, что сказанное относится и к нему, он тоже может быть включен в число клиентов и что внимание образованной темнокожей девушки ему будет обеспечено.
Вьюгин ускорил шаг и теперь слова, которыми старались прельстить белых туристов, стали тускнеть за его спиной и он стряхнул остатки их с себя, как стряхивают сор и пыль с одежды.
— Зачем вы явились с цветами? — спросила его Мегги с притворным, а, может, и искренним немного сердитым недоумением, во взгляде же ее сквозила доброжелательная насмешливость, которую Вьюгин помнил еще по совместной поездке, когда она приютила его у себя.
— Я думал, что этого требуют приличия, — таков был чистосердечный, хотя и смешной своей наивностью ответ Вьюгина. — Я все-таки приглашен на званый обед и все такое…
— Какая чушь! Тоже мне званый обед. Никого, кроме вас я и не звала. А цветы, к вашему сведению, хороши только, когда они живы, то есть их корни еще находятся в земле, — сказала она немного назидательно, принимая букет и ища глазами подходящий для его размещения сосуд, — а срезанные цветы, это только, извините, их трупы, а что происходит с ними дальше, все знают.
Она посмотрела в обескураженное лицо гостя с явно пародийной заботливостью старшей родственницы и ободряюще добавила:
— Но все равно спасибо. Вы просто не знаете моих пристрастий. А у меня еще есть мерзкая привычка ставить на вид джентльмену не отсутствие, а как раз наличие необходимых ему качеств. У меня вообще серьезные пробелы в воспитании. Поэтому дочь я поручила воспитывать мужу. Правда, с не самым лучшим результатом.
Маргарет Паркс, хоть и сознавала отсутствие у себя манер, украшающих хозяйку дома, но зато восполняла это вниманием к своей внешности и ей иногда удавалось не только скрывать досадные следы увядания, но даже быть по-настоящему привлекательной. А сегодня у нее все-таки был в гостях молодой мужчина.
