Дальше Вьюгин не стал читать, но не принялся мелодраматично рвать письмо на мелкие клочки, усыпая ими пол, а скомкал и сжег его на тарелке, сдув затем пепел за окно, где в это время шел тихий мелкий дождь. В этом он почти неосознанно проявил вполне профессиональный подход к уничтожению компрометирующих документов. Он отправился тут же в один знакомый бар, но вскоре обнаружил, что выпивка, судя по всему, перестала приносить ему облегчение. Вьюгин неохотно вынужден был признать, что даже повышение градусности напитка и его количество не влияет на степень угасания чувства безысходности и прогоняет печаль. Разумеется, само длительное и болезненное внимание к тому, что происходит в душе, нуждается в некоей нейтрализации, но бутылка здесь является плохим подспорьем. Возвращаясь домой под мелким теплым дождем, Вьюгин пришел к утешительному, хотя и крайне банальному выводу, что счастливая и безмятежная забывчивость — вот завидное свойство и лекарство от всех бед такого рода, поэтому ее надо культивировать в себе, как некое полезное растение на садовом участке. И еще здесь всегда готово помочь время — союзник всех опечаленных и даже отчаявшихся от горя.
Придя домой, он, не раздумывая долго, взял и позвонил Мегги Паркс, не думая о том, что может услышать в трубке хриплый плантаторский голос, которого он, кстати, никогда и не слышал. Но ответила ему сама Мегги, сразу же догадавшись, что Вьюгин не вполне трезв. С чуть насмешливой теплотой она спросила его, сколько ему надо выпить, чтобы решиться наконец позвонить ей и почему он так долго это откладывал. Неужели он временно стал трезвенником? И еще она спросила:
— Или у вас было какое-то ответственное и крайне опасное задание, Алекс? Но по телефону о подробностях спрашивать не буду.
Тон ее был, как обычно, слегка насмешлив, но Вьюгин про себя отметил ее интуитивную правильность относительно опасного задания.
— Мегги, я просто рад слышать ваш голос, — неожиданно для себя и почти искренне сказал Вьюгин, и вместо каких-нибудь жеманных слов услышал в ответ приглашение на вполне формальный английский обед, который в домах имеющих традиции начинается между пятью и шестью часами вечера.
— Итак, мой дорогой Вьюгин, — сказал на следующий день с непривычной и немного подозрительной приветливостью Ляхов, — я вас поздравляю с выполнением нелегкого и важного, правда, не для нас с вами, задания. Предлагаю забыть или хотя бы задвинуть в дальние уголки памяти вчерашний разговор в посольском кабинете.
Он немного помолчал, глядя в сторону и продолжил:
— Мне бы хотелось пообещать вам длительный отдых и я вам его обещаю, но немного попозже.
Ляхов смотрел на Вьюгина с оценивающим вниманием и он знал уже этот взгляд. Шефу предстояло послать его на выполнение задания, которое внешне выглядело до примитивности простым, но на самом деле таковым не являлось.
— Но сначала я должен вам напомнить, — сказал Ляхов, — что отныне мы должны временно поступиться нашими идеями и планами, но только не принципами.
“А есть ли вообще принципы в нашей работе?” мысленно и недоверчиво спросил себя Вьюгин. “Все для пользы дела и успех любой ценой: вот и все принципы”.
Разговор этот, а пока говорил только Ляхов, начался в его квартире и все внешне выглядело, как обычно: высокие стаканы с коктейлем, большое блюдо с фруктами на столе, дымящаяся сигарета в пальцах хозяина. Но что-то неуловимое витало здесь и немного угнетало, словно нарушение какого-то обета под благовидным предлогом или молчаливое обоюдное согласие участвовать в каком-то небольшом предательстве.
Вьюгин все молчал и Ляхов решил сразу же изложить программу их действий, составленную из указаний Шатунова.
— Поддержка кандидатуры Мгоди на президентских выборах должна быть прекращена, — говорил он внешне бесстрастным голосом, будто читал присланные парламентером условия капитуляции. — Теперь следует делать ставку на захват власти партизанскими силами Мукамби. Снабжение его оружием будет, к счастью (тут он со значением взглянул на Вьюгина), осуществляться из соседней страны.
“Значит, Федосову теперь придется несладко”, сочувственно подумал Вьюгин.
— А как на все это смотрит наше ведомство? — без особого любопытства спросил Вьюгин, отхлебнув из стакана.
— Хороший и своевременный вопрос, — похвалил его Ляхов с немного натянутой усмешкой. — Глава ведомства, как известно, член Политбюро, а тот, кто нам вчера устраивал разнос, всего лишь исполняет обязанности заведующего Африканским отделом ЦК. Но за ним может стоять большинство в этом высшем партийном органе.
“Все-таки боится Ляхов”, отметил про себя Вьюгин. “Или проявляет крайнюю осторожность, заботясь о судьбе своей карьеры”. А вслух он задал вопрос, который мог бы и не задавать:
— Как я догадываюсь, мне предстоит еще одна поездка куда-то?
Вьюгину все еще казалось, что спрашивая об этом, он как бы отдаляет от себя очередное задание, как иногда люди в мыслях заставляют себя представлять отрицательный исход того, что тайно они надеются видеть положительным.
