Вьюгин смотрел в овальное окошко самолета, не очень большого, какого-то транспортно-пассажирского, на котором сейчас летел в соседнюю страну. Внизу проплывали невысокие горы, живописно выставляющие на обозрение свои скалистые вершины с подступавшими к ним волнами кудрявых темнозеленых зарослей. Отправка его советским самолетом, работающим в Африке, произошла благодаря чистой оказии, но за этим стоял Ляхов. В соседнюю страну перевозилась группа геологов, вьюгинских соотечественников, со своим оборудованием. А то, что предназначалось для передачи Эдварду Нгабо, лидеру местной вооруженной оппозиции, было спрятано командиром самолета в его тайниках, чтобы укрыть от таможенного досмотра, хотя, как выяснилось, он строгим не был. А по прибытии в страну Вьюгину предстояло прямо из столичного аэропорта отправиться искать неизвестного ему Виктора Федосова, которому Ляхов уже сообщил о возможном приезде своего связного, снабженного еще и письмом-инструкцией.
Последние дни перед отъездом Вьюгин был полностью поглощен своими отношениями с Памелой Крайтон и которую он всего лишь позавчера провожал в зале аэропорта. Она улетала домой. Были, конечно, жаркие объятия, прощальные поцелуи и слезы на глазах Памелы, тогда как Сьюзи скромно стояла в сторонке и наблюдала все это с умеренным и чуть отстраненным интересом, как смотрят на театральную сцену, где выставляют напоказ неумение людей жить без нелепых драм и страданий.
Знали ли они несколько дней до этого, что их отношения уже обречены и что время неумолимо ведет свой холодный отсчет часов, которые они проведут вместе? А они все держались за эту хлипкую сиюминутную реальность, как за тонкую и почти символическую дверцу, ограждающую выход из здания на летное поле, где уже стоит самолет. И пока она закрыта, живет и мнимая надежда на то, что это продлится долго, неоправданно долго.
Думать же о том, что в его отношениях с Памелой может быть естественное продолжение, Вьюгин стал уже на третий день их знакомства. “А что если…?” подумал он с веселой дерзостью и подобие такого же вопроса, заданного себе, ему казалось, он прочел и в зеленоватых глазах Памелы. Потом был и разговор, полный тайных намеков и прозрачных недомолвок, который состоялся в тот же вечер. А потом, уже наедине, Вьюгин вступил с самим собой в мучительную полемику. Итак, если Памела выразит свое полное согласие, а она к этому склоняется, он может с ней уехать за океан. Конечно, будет громкий скандал, нездоровое оживление в американском посольстве, недоуменно-обиженный взляд Ляхова, которого он крупно подведет. И потом он уже никогда (подумать только: никогда!) не увидит больше родителей, друзей, родственников. Холодная война может продлиться не один десяток лет и он будет одним из ее заложников. А если большого скандала удастся избежать и Памела согласится приехать в его страну, сможет ли она там жить? Абсолютной уверенности в этом у Вьюгина не было. Он вспомнил старшего помощника капитана на судне под чужим флагом и женатого на австралийке. В разговоре он даже и не касался темы приезда на родину. Власти смотрели на него, как на отрезанный ломоть, почти как на изменника.
А свои сомнения в том, могут ли они остаться вместе, возможно, даже жить в родной стране Вьюгина, Памела выразила с недвусмысленной ясностью. Она дала ему почитать небольшой отрывок из какой-то книжки, стоявшей на полке Сьюзи, где некто с Запада, недавно побывавший в его стране, давал, как ему казалось, доброжелательно-нелицеприятную оценку того, что он увидел, обращаясь в своих словах к реальным (или, скорее, воображаемым) собеседникам.
“Вы много всего сооружаете повсюду, у вас сплошное и прямо какое-то вечное строительство, а вот настоящих мастеров у вас мало. И вообще мало людей, которые действительно любят свою работу, свое ремесло, наконец. А ведь такие люди не любят ни себя, ни других, да и свою страну тоже. Поэтому у вас могут работать только кое-как, с каким-то странным равнодушием.
Я много ходил по вашим улицам. У вас почему-то мало улыбаются, а больше смотрят на другого почти как на врага. И так везде: в магазинах, в гостинице, в такси. И это ведь люди, которые все время находятся в общении с другими. Наш век и так недолог, а они еще укорачивают его своей неприязнью друг к другу”.
Пока Вьюгин читал, Памела пытливо вглядывалась в его лицо. Интересно, какой реакции она от него ожидала? Так думал он, чувствуя ее взгляд. Вьюгин мог бы придать своему лицу мину брезгливого неприятия написанного, а мог бы просто отбросить с преувеличенным возмущением пасквильную книжку прочь. Но он продолжал читать с неким болезненным интересом, с каким люди иногда вчитываются в не радующий их диагноз заболевания.
