“Мне кажется, что вы всегда мало думали о настоящем и все время жили в будущем: пусть сейчас нам плохо, но зато потом… Недоброжелательность нельзя оставить в уходящем дне, она останется с вами и перейдет в день завтрашний. Вы извините, но ваш народ во многом напоминает ребенка. Он убежден, что за него думают родители, они будут о нем заботиться всегда, поэтому зачем взрослеть и привыкать к самостоятельности?
А приезжающие к вам иностранцы узнать о вас могут мало. Им стараются показать все самое лучшее, возят по проверенным шаблонным маршрутам. Их даже не отпускают никуда одних, словно детей в лесу…”
— Здесь подмечено много верного, но много и привычных стереотипов и упрощений тоже, — сказал тогда Вьюгин. — Упрощенная действительность всегда ведь понятнее. Жизнь же у нас более разнообразна, она интересна, хотя и противоречива.
Вьюгин и сам еще не знал, как ему следует в целом оценить ту жизнь, которая ему была дана с его рождением, иной ведь он и не знал. И при ее оценке она упорно избегала какой-нибудь соблазнительной универсальности определения, хотя то, что он в этой книге прочел, опровергать бы не стал.
— Все, что здесь написано, — наконец сказал он ожидающей от него оценки Памелы, — в нашей жизни есть. Но есть и еще многое другое. Есть и положительное, о котором здесь не написано. Иначе было бы просто невозможно жить.
— Я тебе верю, Алекс, и я тоже думаю, что жизнь всегда шире тех рамок, в которых ее хотят рассматривать.
Но больше у них разговоров на эту тему не было.
Когда самолет приземлился и Вьюгин вышел на еще мокрый после недавнего дождя бетон летного поля, влажная непривычная духота накрыла его, как тяжелым одеялом. Рядом с ним уже звучала непонятная африканская речь, а кое-где и французская, так что ощущение того, что он уже за границей было вполне убедительным. Здесь была даже совсем другая физическая реальность. Такого не было, когда он отправлялся, и тоже в другую страну, на поиски Леонарда.
Все формальности в новом и гулком здании аэровокзала прошли быстро. Потом, когда Вьюгин нерешительно стоял у дверей с крупной надписью “Sorti”, к нему подошел командир самолета в своей белой форменной рубашке с черными погонами и молча вручил ему пластиковую сумку с пакетом, который ему надлежало снова доставить в ту страну, откуда он был привезен, но только уже на территорию, неподконтрольную властям этой страны. Все это выглядело даже немного смешно, но Вьюгину было не до смеха. Летчик дал возможность Вьюгину узнать свой пакет и так же молча, подняв руку, удалился.
Вьюгин вышел на неширокую площадь и направился к стоянке такси, повторяя в памяти название улицы и номер дома, чтобы лишний раз не лезть в карман за бумажкой.
Водитель в форменной фуражке цета хаки предстал перед ним, улыбаясь с преувеличенной, почти пародийной почтительностью, уже переходящей в иронию. Вьюгин боялся, что ему придется совершать какие-то лингвистические подвиги, но водитель его просто и вполне понятно спросил:
— Ou veut aller monsieur? (Куда хочет отправиться господин?)
— Рю Матади, — бодро сказал Вьюгин, — нюмеро трант-сэнк.
— Oui, monsieur.
Они ехали не так уж и долго и вот Вьюгин действительно увидел перед собой трехэтажный дом с большим номером 35 на стене. Он как-то сразу сумел понять слова водителя о том, сколько местных франков с него причитается, но несколько неуверенно отсчитал положенное число незнакомых ассигнаций.
— Так, значит, от Ляхова, — сказал хозяин квартиры с вполне доброжелательной сдержанностью, развернув письмо, которое ему протянул Вьюгин. — Уже знаю по какому поводу.
Он был на вид несколькими годами старше, с черными коротковатыми волосами и с подчеркнуто неприметной внешностью. У него была просторная двухкомнатная квартира и из окон виднелись синеватые горы. “Не туда ли мне придется отправиться?” без особой радости подумал Вьюгин.
А Федосов, как бы демонстрируя принятое, видимо, в этой среде дружелюбное панибратство, сказал:
— Надеюсь, походное снаряжение ты с собой захватил? Недостающее найдем здесь. Я в целом знаю, что тебе предстоит. Сегодня будешь отдыхать, а я договорюсь, с кем надо и завтра в путь. Тебя Алексеем звать? А я Виктор.
Выяснилось что его “крышей” являлось одно агентство новостей и он часто ездил по стране и за ее пределы. Но он и по образованию был журналист.
Через час они уже сидели за столом и гасили жажду местным пивом, которое оказалось ничуть не хуже того, что подавалось в барах города, откуда явился Вьюгин.
Федосову, видимо, хотелось немного выговориться.
— Я уже столько видел и переполнен такими знаниями и впечатлениями, — говорил он, открывая очередную запотевшую бутылку из холодильника, — что иногда хожу, если быть откровенным, как корова с полным выменем и мычу, чтобы меня подоили. Но написать всю правду о том, что я видел и знаю, не могу. И едва ли когда-нибудь смогу. Обидно.
Он смахнул ладонью пот со лба. Кондиционера у Федосова не было.
