Я начал копать, земля оказалась неподатливой, мне приходилось налегать на лопату, надавливая на нее ногой, затем тщательно собирать кусочки земли вокруг ямы. Я не мог разбрасывать эту драгоценную землю и повредить скалы, а главное, не пачкать их. Проделав невыносимую работу, покрытый потом с головы до ног, я остановился. Яма была достаточно широкой и длинной, чтобы там мог уместиться труп. Я вернулся на кухню, поднял тело жены, которое, как мне тогда показалось, весило несколько тонн. Проходя через дверной проем, я ударил голову Энджи о стальную стойку и пробормотал «извините, извините». Выйдя на террасу, я опустил Энджи Фергюсон в могилу. Мне пришлось слегка согнуть ее колени. Тело уже застывало, понадобилось приложить некоторое усилие. Накрыв ее лицо своим носовым платком, я принялся засыпать тело землей. Тело уже почти исчезло под слоем земли, но тут меня привела в ужас одна мысль. Носовой платок! Неоспоримое доказательство моей вины! Надо было забрать этот платок. Я встал на колени и стал руками разгребать землю. Пальцы мои наткнулись на лоб Энджи, это прикосновение вызвало во мне отвращение. Я схватил платок, отряхнул его и сунул в карман. Затем снова принялся зарывать жену. В самом конце я руками выровнял землю, утрамбовал ее, притоптал сланец, а затем приступил к последнему этапу работы: надо было поставить стол на могилу Энджи. Я добился своего, толкая стол по сантиметру, упираясь в него всем телом, изредка переводя дыхание. Я весь перепачкался, облился потом, страшно устал, но сумел его передвинуть. Стол снова стоял посреди террасы в окружении стульев. Как и раньше.
Мне надо было навести порядок и убрать комочки земли с цветов герани, с этих красных мрачных цветов, чье зловоние я не смогу забыть больше никогда.
Затем я принял душ в ванной комнате, примыкавшей к спальне. Мылся я долго. После душа я переоделся в ту одежду, которую заботливо уложил в мой чемодан Филипп. Я сложил свою грязную и испачканную кровью одежду в мешок для мусора и снова принялся все чистить, укладывать на место, проверять. К пяти часам пополудни ноги мои стали ватными, руки горели огнем, но я решил, что большего сделать было невозможно. Переходя из комнаты в комнату, как пилот, проверяющий перед взлетом прибор за прибором, я удостоверился, что все было в порядке. Я вынес кое-какую посуду на стол на террасе: охраннику надо было оставить что-то для уборки. Я мог оставить свои отпечатки пальцев повсюду, кроме садового инвентаря. Я перетрогал стулья, чтобы в случае расследования на них нашли мои отпечатки. Я тщательно вытер тот стул.
Измучившись, я бродил в полной тишине в поисках забытых следов, которые можно было мне инкриминировать. Я собрал вещи Энджи, сложил их в чемодан и унес его вниз. Спустившись в гараж, я запихнул мешок с моей одеждой в багажник и снова проверил, на месте ли был портфель Энджи. Он был на месте, сумочка — тоже. Пока я рыл могилу, у меня было время подумать. У нее при себе были все необходимые для поездки документы: неужели она хотела уехать в Африку раньше намеченного срока? Места были зарезервированы в авиакомпании TWA с датой вылета через неделю.
Но человек, летающий первым классом, мог перенести или отсрочить вылет по своему усмотрению. Почему же она захватила с собой все, что могло ей понадобиться для этой «экскурсии»? Этого я объяснить не мог.
Я положил ее сумочку и дорогостоящее вязаное итальянское манто на сиденье рядом с водителем и открыл ворота гаража. Задним ходом доехал до ворот имения, приоткрыл створки, а затем, снова сев за руль, подал назад и оставил машину на узком тротуаре. Мне пришлось снова спуститься к гаражу, закрыть его и въездные ворота. Поискал возможную блокировку безопасности, но не нашел ее. Было понятно, что достаточно закрыть ворота на ключ. Я вставил электрическую вилку в металлическую коробку, и ворота гаража снова заработали. Я сел в «олдсмобиль», положил руки на руль и несколько секунд просидел неподвижно. Могила для Энджи Фергюсон была выбрана очень удачно. Так мне, по крайней мере, казалось. Глубоко вздохнув, я включил зажигание.
На шоссе отблески солнца и проворные тени складывали некую картинку в виде лица Энджи, и я ехал по ее губам, лбу, запутывался в ее волосах. Мне надо было прогнать от себя ее образ, воспоминание о прикосновении к ее холодному лбу призывало меня к порядку. До самой смерти я буду помнить об этом холоде: это не было холодом снега или льда, это был холод смерти. Чтобы успокоиться, я повторял: «Это был несчастный случай. Я невиновен». Но насмешливое эхо повторяло всякий раз: «Виновен, виновен».
Мой американский брак открыл мне двери в мир образов, смерть Энджи окутала меня кошмарами. Надо придумать ссору, которая стала причиной внезапного отъезда Энджи? «Я услышал, как захлопнулась дверца и машина уехала. Нет, я не имею ни малейшего понятия, куда она могла направиться». Невозможно. Тогда мне пришлось бы вызвать другую машину или уйти из дома пешком и ехать на попутных машинах…
