И все же интеллигентный тип мужчин – самый сексуальный, самый харизматичный. Ведь интеллигенты знают классиков литературы и произведения искусства, знают историю (отчего бы это им любить историю? оттого, что настоящее ужасно). Эстетическое чутье, восприимчивость к интеллектуальным ценностям, любовь к новым знаниям, понимание каждого человека, его характера и индивидуальности, восхищение природой, понимание тонких граней искусства от грубости и вульгарности, – вот они, и я обожаю их, и хотелось бы видеть их больше вокруг себя.
Мы среди редкого леса. Тонкая дорога ведёт, вероятнее всего, к океану, и небольшое здание пиццерии стоит напротив. Как странно, что Дилан тут пару дней и знает о подобном месте, а я, живущая всю жизнь в этом городке, ни разу о нём не слышала и не была здесь.
– Не стой на ветру. Пойдём лучше внутрь, – Дилан скептически оглядывает мои голые плечи и застегивает на мне кофту, придерживает дверь.
Тёплый воздух обдувает тело, возвращая его к прошлому состоянию без еле ощутимой, тугой дрожи. Мы проходим в глубь помещения; посетителей почти нет. Пустой зал, забитый множеством столиков. Стены покрыты тёмно-красными обоями, крупные окна открывают панораму на живую растительность за этими стенами. Садимся за диваны у оконных стёкол. Пожилая официантка подходит к нам и вручает в руки меню, но Дилан тут же, даже не открывая его, называет три названия пицц. Выбираю вторую из списка, не задумываясь ни над чем, и женщина уходит, оставляя нас.
– Ты помнишь о нашей будущей встрече? – начинает он.
– Такое сложно забыть, – мне хотелось забросать его сахаром – мы как раз завтракали. Моя голова немного касается кисти его руки, его пальцев, но я не обращаю внимания; я наблюдаю за ним. – Мы же с тобой договорились, а слова я чаще всего не нарушаю. Лишь надо договориться, когда именно.
Перевожу взгляд на его руку, лежащую позади меня, на татуировку в виде полос разной ширины. Не осознавая до конца, я касаюсь кончиками пальцев его кожи, повторяя и выводя орнаменты рисунка закрытой книги с художественной кистью на его левом плече.
– Мы с тобой впервые где увиделись?
– На моей выставке.
Я посмеялась над тем, как это очевидно..
– Точно. А сейчас я спрошу, возможно, самое шаблонное и глупое, что ты регулярно слышишь в своей жизни. Готов?
– Всегда готов. Но всё же – смотря чем именно ты поинтересуешься.
Быстро перевожу глаза на Дилана, оставляя его татуировку и руку без контроля:
– Есть ли смысл в этих рисунках? Лично для тебя, – я перестаю водить по коже, но немного поворачиваюсь и приступаю к осмотру другого изображения на левом предплечье.
– Ещё какой, – опираясь на спинку кресла, сажусь прямо и, не спрашивая разрешения, мои пальцы спокойно скользят под ткань его футболки, обнажая его плечо полностью. Обвожу тонкие линии изображённой книги, лежащей возле художественной кисти и карандаша; Дилан стал чаще дышать.
– Хорошо. Какой смысл у этих полос? – с художественной атрибутикой и так всё понятно; символично.
Выслушав его рассказ, ловлю эфемерную мысль, связанную с его историей; я спрашиваю его:
– Сколько у тебя было девушек?
– Были многие, кто пытался взобраться верхом на меня, но я ничего не чувствовал. Они были пошлы и не отставали, как… – наперекор текучему и зыбкому отвечает он.
– Как Том от Джерри? – перебиваю я вольно.
– Да. – Он пожимает плечами и уголки его губ поддразнивают. – Так оно и было чаще всего.
И я понимаю Дилана, ибо в моей жизни сложилась аналогичная ситуация. Были многие до Зеда, сам Зед, и во время Зеда несколько свиданий с другими. Но официально – лишь с ним. Лишь с Зедом. И мы с Диланом отдались минуте – минуте августовского утра, вобравшего отпечатки стольких прежних утр. Дилан такой приятный собеседник. Мы уже хотели поехать обратно, но с нами произошло кое-что очень интригующее: когда мы спустились по ступеням из пиццерии (на улице стало значительнее теплее), он подшучивал над картинами Густава Климта, и я чуть не запрыгнула к нему на спину снова, как возле машины к нам подошёл европейский вариант бродяги-попрошайки – парень предложил написать стихотворение, и если оно нам понравится, то мы его купим. Переглянувшись и забыв уже о художнике, предмете наших споров, мы согласились. Мы сели на капот машины, и Дилан закурил, ожидая конца работы незнакомца. Утро было такое свежее, будто нарочно приготовленное для детишек на пляже.
– Друг, вставь в одну из строчек слово «агапэ», – попросил Дилан, и голубой на фоне неба дым взвился выше.
– Конечно! Хороший выбор. – Светловолосый, довольно неловкий молодой человек уселся на камень на обочине дороги и достал помятые листы бумаги; рюкзак с его вещами покатился с возвышенности, но он и не заметил, падая глубже в музыкальную рифму.
– Я смутно помню характеристику агапэ, – прошептала я Дилану.
– Самая поэтичная из всех шести, – улыбнулся он. – Идеальная любовь.
