И несколько минут мы терпеливо ждали; все споры сошли на нет, а разговор зашёл в самое неожиданное русло, как когда ты бежишь летом возле бурного ручья, бежишь и ничего не выдаёт того, что вот он внезапно оборвётся, и весь твой путь, наполненный фантазиями, был напрасным.
– Что ты думаешь насчёт жизни после смерти? – спросила я от нечего делать.
– Не помню сейчас, откуда я взял эту идею. Нет ни рая, ни ада. Есть лишь какая-то маленькая комнатка после; какое-то одно из твоих воспоминай, где ты остаёшься навсегда, – ответил он.
– Это поэтично.
По площади возле забегаловки разлился собачий лай.
– Это захватывающе. Каким бы у тебя было бы это воспоминание? – спросил Дилан.
А тёплый ветер все оставлял в скептичных глазах, какими мы принимали жизнь, что-то нелепое и отрешённое, пока мы изучали друг друга.
– Мне кажется, оно ещё не настало.
Искра сигареты разгорелась, и Дилан снова выпустил дым и посмотрел на меня:
– А если бы мы с тобой погибли этим вечером? У меня-то есть точный выбор, – поэт на обочине бубнил себе под нос языческие фразы, слагавшиеся в рифму; он напевал сам себе тихонькую песню.
– Тогда уж расскажи первый.
– Ладно. Этим особенным мгновением могла бы быть хоть даже эта секунда, – он замолчал, смотрел внимательно на деревья, словно примеряя трафарет, прикидывая наброски. – Но вероятнее всего – это давний вечер, когда я сидел в курительной и оскорбил там одну девушку, а затем поцеловал. – Как прямо он это сказал! – Просто знай, что она была сволочью, и не говори мне, что я груб.
– Я и не собиралась.
– Хорошо, – Дилан неожиданно усмехнулся
и запрокинул голову; я наблюдала за движением его кадыка, когда подул ветер из-за моей спины. – Но есть ещё одно воспоминание. Вероятнее даже, оно и будет тем самым. Первое всё же проигрывает в значимости. Это было туманное утро, и в тот день я лишился одной очень близкой подруги; я нашёл её мёртвой на поляне. – Я замерла; что за интересная персона с захватывающей жизнью! – Ещё немного, и на то место, где она лежала, упало бы подгнившее дерево и раздавило её тело так, что гроб был бы закрытым. – Я знала, что в эту секунду он забивал себе голову разными ужасами, но не говорил; не давал себе волю.
– Вы можете пожалуйста нам прочесть свою работу? – любезно попросила я, быстро оглядывая глазами содержание, слова, которые поэт вывел карандашом низко, нежно, точно спелые органные ноты, но с хрипотцой.
Дилан сунул ему банкноту в двадцать долларов и сдёрнул с себя куртку; парень встал напротив нас. Он так неловко перетаптывался, но так властно начал читать, владея своим голосом, видимо, отлично зная, на каких ладах связок необходимо играть:
Иллюзии трезвых дней постепенно проходят.
И он помнит осенние, короткие ночи,
когда она казалась совершенно другой!
Стоя под ветрами и думая,
Сколько ж Их было до этого
Он, пряча руки в карманы,
Размышлял об агапэ.
Да, Их не забыть,
Ни одну из памяти не упустить.
За то, что Они и Она дали ему,
Стоило бы возблагодарить.
Автомобиль остановился напротив дома, где мы провели ночь порознь— Завтрак был просто чудовищен, – улыбнулась я и поправила пряди, глядя в небольшое зеркало и тут же закрывая его.
– Да-да, а стихотворение немного корявое. Сам знаю. Но поэт неплохо подметил отличия меж Эросом и Агапэ.
– Возможно.
– Я хотел спросить, подумала ли ты, какое из воспоминаний будет особенным?
– Кажется, да.
– Расскажешь?
– А ты меня иначе не отпустишь, – забавляюсь я.
Да, думала я, зато я забавляюсь.
– И то верно, – Дилан отстегнул ремень и стащил с себя мягкую, лёгкую куртку.
– Итак, мне было около пяти лет. Это был, если я не ошибаюсь, июнь. Раньше перед моим домом висел гамак меж двух сосен. – Они всё ещё растут на том же месте. – И на нём довольно часто качал меня отец, а мать ругалась, мол, никто не имеет права слоняться и праздно шататься; что каждый обязан что-то делать, кем-то быть, – я замолчала.
– Это всё? Это в твоём стиле.
– Нет! И что значит в моем стиле?
– Просто продолжай, – смеётся Дилан.
– Потом он полил меня ледяной водой из садового шланга. Я до сих пор помню это ощущение, словно тысячи игл вонзаются в душу. Но даже не в этом суть! К черту лирику; примерно через час мои родители вдвоём заперлись в спальне, и я точно помню свои мысли: «Зачем они так шумят?». Я думала о том, почему моя мать кричит «о, Боже», если она не верит в Бога. – Дилан засмеялся и прижался лбом к рулю, а я только продолжила с нарастающей интонацией. – И почему они не говорят друг с другом? Чем они там ещё могут заниматься?! И почему они так странно дышат? – ничего неловкого, скорее, жизненное.
