Дилан откровенно объяснился, и я поняла, разделила душою каждое его слово:
– В их головах только лишь языческие ценности, – начал он. – Они забавляются на вечеринках, подобных этой, описывают в книгах быт. – Они ни к чему, по сути, не стремятся и не хотят меняться из-за гордости, которую называют культурой.
– То есть тебе по душе Ницше, источник катаклизмов двадцатого века, – издевалась я, когда недалеко от нас кто-то уронил горшок с несчастным цветком, и донёсся аморальный треск.
– Я хотел бы очистить человечество от языческих ценностей.
– Будто бы тебе так хорошо знакомы высокие ценности.
– Нет. Их невозможно постигнуть до конца. И я не осознаю до конца. И меня тоже тяжело понять до конца. Я знаю лишь это, – Дилан не кричал более, а говорил спокойными интонациями, но я все равно его слышала даже лучше, чем если бы он кричал. – А ещё я знаю, что Алиша и Логан такие же, как и мы с тобой. – Его карие взгляд был удивительно прозрачен. – И что они будут рады увидеть нас сейчас.
Я поняла его намёк, но замерла; оглянулась, прикидывая, кто же это он такой – Дилан Барннетт; прикусила щеку и кивнула в ответ.
Я взяла его руку и, переплетая наши пальцы, плавно проскользила вместе с ним сквозь группки в сторону гостиной. Дилан сжал мою ладонь; его кожа была тепла, пусть и неизвестно, сколько Дилан сидел на берегу до того, как я пришла.
– Возможно они просты, но также возможно, мы обесцениваем их страдания, – сказала я, пробегая мимо книжного шкафа.
– Да, быть дураками сейчас просто проще всего, – уперся Дилан.
– Ну а ты тут каким образом очутился? – взвизгивает Али, все ещё находясь в его объятьях.
– Мы нечаянно встретились на берегу, – объясняю я вместо Дилана нашей просветлённой. – Дилан устроил себе романтическое свидание с бутылкой виски.
– Это уж точно, – засмеялся он.
Зед подошёл к нам и поцеловал меня в висок, спросил что-то мимолётно, и я ответила. На долю секунды в глазах Дилана проскальзывает желчь, моментально растворяясь в глади Тихого океана. Я не чувствовала никакого мерзкого стеснения, наоборот – приятное возбуждение. В голове пронеслось, мол, делай все так, словно это во сне, а не в реальности.
Остаток вечера мне было интересно наблюдать за Зедом и его новыми личностями, которые он раскрывает перед теми или иными людьми по мере необходимости. С незнакомцами я была так холоден, учтив, а с близкими – просто душка.
Рассудок слегка затуманен алкоголем; смущение прошло, сменившись вкрадчивым любопытством. В этом доме посреди блаженной ночи настойчиво, маняще и лживо собралась толпа; и нашлась лишь одна сила, движущая ею; вовсе уж не такая разумная сила; она переменчиво кренилась, покачивалась из стороны в сторону. Она не вдохновлялась на подвиги торжественными обрядами и песнопениями, а лишь являлась редким талантом позирования каждого и каждой в ней. Видя сладкие муки, горькие радости, нежные страдания и приятное отчаяние других, я наблюдаю за Диланом, а он за мной, за другими приятелями. И все взгляды – сияющие, угрюмые, любопытные, восхищённые, вызывающие, манящие – обращены на него, потому что его наряд двадцатых годов прошлого века и весь его облик выдают в нем поклонника часа веселья, часа удовольствий.
Я бы назвала Дилана сексуальным. Не пошлым, не вульгарным. Живым. От него ощущается этот поток энергии; его хочется коснуться. Он говорит с Алексом и незнакомцем, но в перерывах между слов делает небольшие глотки виски, бегло смотрит на проходящих. Когда падала тьма, луч маяка виднелся сквозь стёкла окон и притуплялся в лунном свете, медлил, тайком озирался и возвращался, влюблённый. Кружась с Зедом, я клала руки на его плечи в попытке отмахнуться от всех этих ряженых павлинов, но земля неожиданно быстро ушла из-под ног. Как нелепо и инфантильно! Зед помогает мне встать, а я думаю: у меня ведь напрочь атрофировано чувство стыда (всегда так было); падение не несёт в себе ничего ужасного, а ведь кто-то бы засмущался. Уже стоя на ногах, я замечаю Дилана возле.
– Грейс, как ты? – он подошёл к нам, и я почувствовала его руку на плече; Дилан слегка поддерживает меня, ограждая от нового падения.
Зед разделил нас из ревности, буркнул что-то почти хамское под нос и увёл меня к лестнице. Ах! Грубость – это обыденность для него в последнее время! (Но лишь бы не испортить надежды Али на становление Дилана в новом городке). Ступив на несколько ступеней выше, я слышу у себя за спиной его пожелание:
– Сладких снов, принцесса, – сказал Дилан и, немного помедлив, глядя на меня, вернулся к Алексу.
Я в ответ смогла лишь нарисовать на лице лёгкую улыбку, не имеющую в себе ни зла, ни откровения. В белоснежной и воздушной комнате, так контрастирующей с остальным домом, я коснулась рукой сливочных кружев на кровати.
– Удивлена?
– Твоей ревностью или интерьером? И тем, и тем, на самом-то деле, – ответила я и упала спиной на матрас.
Зед подходит к месту, где я улеглась, обходит кровать и садится. Я поднимаюсь на локти; гляжу на него.
– Он мне не нравится. Не общайся с ним, – приказывает Зед, также ложась на бок рядом.
