Горизонт гремел и покрывался по ночам яркими всполохами и зарницами, а хвосты падающих в ночном небе звёзд часто можно было видеть рядом и даже спутать с невесть откуда запущенными и приземляющимися где-то далеко за Артёмовском-Бахмутом ракетами дальнего радиуса действия. Жуткая красота и жестокая реальность ада наяву, когда на расстоянии около пятнадцати километров осуществляется душегубство бойцами одной русскоговорящей армии солдат другой армии, матерящейся на таком же русском отборном и трёхэтажном наречии.
Горловина мясорубочного аппарата не успевала наполняться, а кто-то никак не желал останавливать жернова кровавой мельницы, заводя в сторону передовой линии фронта всё новые и новые колонны, не проскочившие за ночь, непростительно засвечивая автомобильные «хвосты» далеко за рассветом. Вот тут и наступал тот самый момент истины, когда «гостинцы» от противника могли наделать такого ада с пеклом, что само ожидание неминуемого уже наводило панический мандраж в коленях, заставляя постоянно оглядываться на запад, задрав высоко голову и навострив и без того напряжённые перепонки ушей.
И Рагнар, и Костин, и Бологур сразу оценили ситуацию и поняли, что курортный бархатный сезон в Мариуполе для основной части роты остался позади, а война вновь дыхнула смертельным ядом зловонного перегара из своей крысиной пасти, оскалившейся торчащими чудовищно острыми кинжалами резцов прямо в лицо.
— Вот такие дела, Агапея, — завершил Павел своё длинное повествование о прелестях нахождения в глубоком тылу, почти на старой украинско-российской границе под Луганском. — Мы тут будем мобилизованных из России принимать и обучать всяким прелестям ведения боя. Так что не волнуйся, дорогая, и береги себя. Целую, любимая. Пока.
Слышавший весь разговор Павла с супругой сидевший рядом Васька Бологур только и добавил, когда Пашка отложил трубку:
— А ещё, дорогая Агапея, не надо сюда приезжать, так как нам нельзя никому, включая родственников, раскрывать своё местоположение, чтобы никто не догадался, где в нашей армии самые курортные места находятся…
Потом Бологур расхохотался и тут же спросил Костина:
— Чего ты от неё правду скрываешь? Вон у Саенко всё знает и заранее готова к резкой смене семейного положения из замужней бабы в статус вдовы героя войны… Чего ты свою Агапу жалеешь?
— Дурак ты, Васька, — вступился за Павла Генка Саенко. — Я бы на его месте так же поступил. У него баба ребёнка ждёт. Первенца. Правильно Пашка делает, если хочет здорового пацана заполучить. Меньше знает Агапея — крепче спит. А если случится, не дай бог, то там уже мы на что? Но это может и не произойти, а нервные клетки не восстанавливаются. Особенно у беременных баб и их детёнышей, которые также всё чуют ещё в животе. Вот такие дела, Вася…
— Извини, Пашка, не знал таких новостей. Ты что же молчал-то? — заискивающе спросил Бологур, поняв, что явно перегнул с шуткой.
— Ладно. Проехали. Не бери в голову. Да и чего я стану всем рассказывать такие вещи? А Генке рассказал, когда за советом к нему обратился как к многодетному отцу.
— Да, ты прав. Меня отцом до конца моя с… чка первая так и не сделала, когда сбежала с новым муженьком. Завидую вам, пацаны. У вас теперь новая байда для общения есть, а со мной на эту тему разве посоветуешься? Нет. Я пока снова бездетный и бессемейный бобыль… И, боюсь, таким и останусь с этой бля… кой войной…
— Не обижайся, Васёк, — приобнял друга Пашка. — Мы и на твоей свадьбе погуляем, и детишек тебе новая жена нарожает. А то, что тебе сразу не сказал как другу, то это меня Агапея сама просила. Суеверная стала, боится сглазить. Вот такие, брат, пироги с котятами. Так что остальным помалкивай. Только Рагнар, ты и Генка знают. А ближе у меня тут друзей нету.
В ответ Василий также обнял Павла и похлопал того по спине.
Конечно же, Пашка берёг Агапею, хотя врать так и не научился, что выдавали его багряные щеки во время «честного» повествования о своей «райской» службе в «глубоком тылу»… Супруга наивно верила… Или делала вид, что верит, благодарно принимая ложь мужа за игру его воображения ради спокойствия их будущего ребёнка. Если честно, то ей действительно очень хотелось, чтобы Павел был не на передовой, но что толку верить или не верить его рассказам, если ничего всё равно поделать уже нельзя? А так хотя бы есть ничтожная надежда, как утешительный бонус на всё хорошее.
Ночи стали заметно длиннее. Туманная, дождливая и всегда депрессивно-тоскливая зима постепенно вошла в свои права. В Донбассе в последние два десятилетия как-то всё резко поменялось в природе, и даже в народе укрепилась шутка насчёт девяносто первого ноября. Декабрь двадцать второго, как и январь и февраль двадцать третьего действительно показались, особенно российским мобилизованным, продолжением задержавшейся осени вплоть до самой весны, запах которой в Донбассе можно услышать задолго до её календарного наступления.
