Лихолетье не бесконечно, и любая война завершается миром или приостанавливается перемирием. В Мариуполе такое время настало в конце мая двадцать второго, хотя по всему Донбассу, включая даже Донецк, война только набирала обороты, наматывая на траки танковых гусениц, разрывая минами и фугасами, расстреливая из автоматов и крупнокалиберных пулемётов, убивая под авиабомбами и ракетами разной дальности сотни и тысячи человеческих судеб с обеих сторон противостояния, бесконечно и неизмеримо расширяя и неисчерпаемо углубляя некогда небольшую трещину, появившуюся в единой семье двух славянских народов. Вместо маленькой пади появился огромный овражище, который кто-то старательно теперь спешил засыпать или заполнить, но ничего другого не придумал, как завалить его сотнями тысяч человеческих тел вперемешку с тысячами тонн искорёженной техники, расплавленного металла на поле боя и руинами сёл и городов… Самое страшное, что эти «кто-то» управляли, как близнецы-братья, с обоих сторон фронта с одним лишь отличием: у одних всё оружие было почти своё, у других — почти чужое. Что же касается упорства, самоотверженности и патриотического нутра бойцов, то здесь был устойчивый паритет, и поэтому надеяться на скорый конец войны никому не приходилось. Каждая сторона уверенно шла к своей победе, не желая уступать ни пяди земли, которую обе считали своей исторической родиной.
В Мариуполе наступил относительный мир, если не обращать внимания на блокпосты и периодическое движение военной техники, перемещавшейся сквозь город с одного участка линии соприкосновения на другой. Агапея же окунулась в работу на кафедре, пытаясь ещё увереннее утвердить наступившее равновесие в жизни. В доме появилось электричество и вода, начали выплачивать зарплату. Свекровь теперь редко выходила дальше двора, тихо сидя на скамеечке у подъезда с местными старушками, то и дело вспоминавшими конец февраля, март и апрель, которые провели в подвале. Однако сложилась странная традиция у этих бабушек, которая не касалась Оксаны Владимировны…
Каждое утро, часов в восемь, когда она спускалась со второго этажа и удобно усаживалась на маленькую подушечку, остальные три или четыре старушенции уже откуда-то возвращались. Со временем обратила на это внимание и Агапея. Как-то сев в маршрутный автобус, она поняла, что утренняя давка в транспорте была обусловлена не большим количеством рабочих и работниц, студентов и школьников, а именно пассажирками далеко запенсионного возраста. Однажды кто-то из молодых парней, стоявший, как журавль, на одной ноге и подвисший на обеих руках на поручне, выдал: «Чипизация нужна, чтобы наконец-то понять, куда едут все эти бабки в шесть утра». Молодёжь разразилась ржанием, старушки, поджав обиженно губки, гордо промолчали… А может, они вообще слов не слышали? Возраст всё-таки… В любом случае вопрос повис в воздухе, перейдя из категории конкретных в риторические.
Надо сказать, что сообщество городских скамеечных пенсионерок весьма отличается от деревенских бабулек, встающих чуть свет на дойку и выгон скота на пастбище, до сих пор делающих своими руками сметану, творог и ряженку, каждое утро собирающих из-под кур яйца, ежедневно кверху задом пропалывающих огород и делающих ещё много чего такого, что не даёт им заплыть жиром, обзавестись вторым подбородком и уйти в мир иной раньше срока… Перевези такую в город — и можешь считать дни да заказывать место на кладбище.
Основным и ежедневным делом городских бабок является сбор, собственная художественная интерпретация и передача по цепочке «проверенной информации», в миру называемой сплетнями или перетолками. Всё-то они знают, всех-то они обсуждают, и нет для них вещи в окружающем мироздании, о которой не сложилось бы собственное устойчивое мнение. Дошла очередь и до Агапеи, которая как-то весело прошла мимо скамеечки своего подъезда, радостно поздоровалась и улыбнулась сразу всем дружно кивающим в ответ дрязгуньям и вестоплёткам.
— Вот ведь, Матрёна Иванна, Агапея-то повеселела вся, — заговорила Марья Петровна и продолжила чуть слышно: — И чегой-то с девкой деется?
— А ты не знаешь? Ишо в позавчера она тута с солдатиком возвращалась. Молоденькай такой…
— Дак ведь она тока-тока мужа похоронила. Вот тебе и скромница, бабушкина внучка…
— А им-то, молодым, чего стыдиться? Вона, юбки задерут — и в кусты. Тьфу! Страмота одна!
Так в один из дней старые распустёхи разошлись не на шутку молодёжь чихвостить, поминая всуе и Агапею, как не заметили вышедшую во двор Оксану Владимировну, натужно переваливающуюся с одной опухшей ноги на другую. Марья Петровна, заметившая соседку, ткнула говорившую в бок, но та никак не унималась:
— Агапею-то чего «азовцы» забирали да отпустили? Небось, муженёк спас. А вот убили его, так она тут же ополченца за штаны хватает. Ох и наглая она…
Заметив, что все молчат, болтливая старуха повернула голову и обомлела. Оксана Владимировна стояла, грозно уперев руки в бока, высоко подняв голову и злобно улыбаясь плотным рядом жёлто-стальных зубов.
