– Вот что, Софья: коли не передумала ноги делать, так нынче бежать надо, – заявил Блоха. – С середины августа в проливе начинается сезон штормов, да еще и добраться до пролива надо. По тайге, в обход жилья и наезженных дорог – дня три-четыре, не меньше. А с тобой все пять-шесть будет, из тебя таежник-ходок никакой. И еще плот сколотить надо, матерьялу для него нам никто не приготовит. Одежку, опять-таки, для тайги подходящую найти надо – иначе гнус заживо сожрет! Ну, не страшно? Не передумала?
Сонька упрямо тряхнула кудряшками:
– Сказала: убегу – стало быть, убегу.
– Упрямая ты. Уважаю! – хмыкнул Блоха. – Да, хорошо бы сетку на морду найти – вроде как пасечники носят, от пчел. Жрачки на пару недель заготовить, не менее…
– Не много еды-то? – недоверчиво поинтересовалась Сонька. – Целый пуд насчитал.
– Тайга много сил забирает, Софья. Хорошо бы у гиляков мяса вяленого прикупить, рыбы копченой: и весу меньше, и сытнее. И припасать аккуратно надо, понемногу: народец у нас ушлый, все сразу поймет. Не то чтобы сдал начальству кто – в компанию напросится! А чем больше бегунков, тем быстрее поймают. Так-то, подруга!
– Идея есть у меня, Сема… Но для этого надо раздобыть форму солдата караульной команды. Сможешь?
– Делов-то! Возле казарм ихних, на задах, все время сушится. А что за идея?
– И чтобы груза меньше таскать, и быстрее до берега дойти, надо не по тайге ноги ломать, а открыто идти, по дороге. Вроде как конвоирует солдатик арестанта на раскомандировку…
– Баб под конвоем, да еще поодиночке, не водят, Софья.
– Дурачок! Я солдатскую форму надену, а ты вроде как арестант.
Блоха с восхищением поглядел на Соньку:
– Давно говорю: мужиком тебе родиться бы!
Сонька махнула рукой: пустое, мол!
За два дня до намеченного побега Сонька еще одну хитрость придумала: притворилась больной, чтобы на проверки не ходить. Первый раз послала вечером Шурку-Гренадершу, та в надзирательской доложила: так и так, заболела жиличка моя, не встает. Старший надзиратель послал к ней домой для проверки фельдфебеля с солдатом. Вернувшись, те подтвердили: лежит, еле дышит, горит вся.
Утром история повторилась – с той лишь разницей, что на домашнюю проверку побрел один солдат. И вечером опять пошел: Сонька на особом счету была, в ее «статейном списке» так и написано красным карандашом: склонна к побегу.
– Дохтуру надо бы сказать, господин фельдфебель, – доложил солдат. – Пусть в больничку забирает – чего ноги-то зря бить? И так днем натопаешься с нашими варнаками, а тут еще бабу ходи проверяй!
– Завтра подводу возьмешь! – распорядился фельдфебель. – Сразу и отвезешь в лечебницу, если что… Счас наряд выпишу…
Пока фельдфебель, высунув от напряжения язык, писал требование на подводу, Сонька с узелком уже шагала по направлению к Дуэ. За околицей, в условном месте, ее поджидал Сема Блоха с двумя мешками. Переодеваться Сонька пока не стала.
В пост Дуэ беглецы пришли уже затемно. По дороге никого не встретили: сахалинский народ после заката из домов предпочитал не выходить. Обошли поселок по околице, отыскали нужную избу на окраине. Предупрежденный поселенец пустил ночевщиков, указал на охапку сена в совершенно пустом доме.
– Ружье в сенях, под притолокой. Счастливенько вам, стало быть! – И ушел ночевать в вольную тюрьму.
– Часа три-четыре поспим – и в путь-дорогу, – распорядился Блоха. – До завтрашнего вечера тебя, авось, не хватятся. Шурку-то предупредила?
– Не дурная! Скажет солдату, что жиличка сама в лечебницу ушла. Может, поленится солдатик туда идти проверять.
Блоха сразу захрапел, а Сонька уснуть так и не смогла. Слушала мышиный писк и топоток маленьких лапок под сеном. Под утро встала по нужде, долго вглядывалась в циферблат раздобытых Блохой часов. Растолкала напарника:
– Четыре часа, Сема, пора!
Сонька надела солдатскую форму, подвязала веревочкой сползающие штаны, намотала на ноги и портянки, и тряпки-сапоги были великоваты.
– Ну, с Богом?
– С ним, с ним. – Сема, кряхтя, перекинул через плечо связанные мешки с припасами. Показал, как надо нести ружье. – Догонять кто будет, либо навстречу – ружье обеими руками держи. Шушера всякая спрашивать будет – отгоняй погрубее. В коляске кто поедет – значит, начальство. Тогда уходи с дороги и честь отдавай. Спросят – рапортуй, что ведешь арестанта с провизией на болото – там, мол, арестантская команда дорогу гатит. Волосы под фуражку подбери – эх, надо было подстричь тебя! Давай узелок-то с «хрустами»[76] – в мешок спрячу! Не по форме получается: солдаты с узелками бабьими не ходят.
– Шагай, Сема! Такая ноша не тянет. А ты и так нагружен, – улыбнулась Сонька.
– Не доверяешь! – понимающе кивнул напарник. – Тогда давай поделим «слам» – на тот случай, если разбегаться придется.
– Смеешься ты надо мной, что ли, Сема? Куда я без тебя? Вместе держаться надо, а там как получится…
Побег Соньки открылся днем. Приехав рано утром за «больной» на подводе и не застав ее дома, солдат караульной команды поначалу не всполошился. Вернувшись в канцелярию округа, доложил фельдфебелю: так и так, хозяйка говорит, что больная сама в лазарет умотала.
