– У него ружье и револьверт! – вставил Черношей. – Сам видал, хвалился он, в огороде стрелял!
Поспорив, решили идти к Никитину, в полночь.
– Как делиться будем?
– Никак пока! – решительно стукнула кулаком в ладонь Сонька. – Знаю я вас, оглоедов! Завтра же по кабакам пойдете водку жрать, да языками трепать. Предлагаю унести ящик со «сламом» в тайгу, за околицу, закопать где-нибудь в овраге. Не ломая! Шум уляжется в посту – поделимся. Половину я забираю, по справедливости! Наводка моя, про нычку тоже я вызнала! А сколько страху приняла, пока чертеж этот через Богданова добыла!
Варнаки переглянулись.
– А много ли «сламу» у Никитина? – осторожно поинтересовался Черношей.
– По размерам ящика – не меньше 30 тыщ…
Марин выругался, выхватил нож, воткнул в стол:
– Не было в каторге такого, братцы, чтобы баба половину воровской добычи брала! Поровну на всех делим!
– Точно! – поддержал Кинжалов. – Ты, Сонька, только наводчица! Наводчику – законная треть, и все! Душить-то людев не пойдешь, поди?!
Почти час кричали друг на друга шепотом. Не договорившись окончательно о доле каждого, решили так: на дело идут все вместе, а там поглядят – кто какую удаль проявит. Слово варнацкое друг другу дали в одном: из никитинского ящика, пока шум не уляжется, ни рубля не брать и по кабакам не бахвалиться.
…Ломать дверь избы нельзя было: шум поднимется изрядный, соседи могут проснуться. Да и Никитин успеет к защите приготовиться. Сонька принялась плакать и скулить под дверью его дома. Играть комедию пришлось долго: выпив с вечера штоф, лавочник спал крепко. Наконец, проснулся и, услыхав женский плач, худого не заподозрил, спросил через дверь:
– Манька, ты, что ли? Вернулась, сука?
Плач и всхлипывания усилились. Лавочник загремел засовами, обещая «ишшо добавить» за предательство. Только приоткрыл дверь – притаившийся Пазухин рванул ее изо всех сил, а Кинжалов, хекнув, с размаху ударил в темноту ломом. Послышался глухой стон, шум падения большого тела.
Сонька открыла заслонку фонаря, и варнаки гурьбой ввалились в дом, насели на Никитина. Сонька зашла последней, перед этим оглянулась и прислушалась: вокруг было тихо…
Не прошло и получаса, как из дома Никитина выскользнули неясные тени. Железный ящик тащили по очереди: очень уж тяжел оказался! Сонька с никитинским револьвером шла впереди, готовая и тревогу поднять, и стрелять, ежели что.
За околицей поста ровная дорога кончилась, варнаки с ящиком стали часто спотыкаться, падать. Открывать сильно заслонку фонаря опасались: мало ли кто навстречу попадется?
– Все, не могу больше! – выдохнул наконец Кинжалов. – Давай в овраг!
Спустились, оскальзываясь и ругаясь, в овраг. Переведя дыхание, стали яму копать захваченными у жертвы лопатами. Марин, присев над ящиком, велел Соньке светить. Налетчикам повезло, выпытали у Никитина прежде, чем его кончили – где тот хитрый ключ прятал. Откинули крышку, сорвали прикрывавшую добро тряпицу.
Ящик оказался набит под завязку. Тут был и тугой узел соболиных шкур, и две тяжелые банки с самородным золотом, крадеными цепочками да колечками. На дне ровными рядами лежали толстые пачки денежных купюр. Золотые монеты были сложены в два холщовых мешочка.
– Ну, братцы, это нам до конца жизни не продуванить! – радостно засмеялся Кинжалов.
– Не каркай, сглазишь! – одернула Сонька. – Завтра всем сидеть тихо, по кабакам не шляться. Алиби постарайтесь себе добыть.
– Алиби? – не понял Черношей. – Это что за хрен?
Ему объяснили.
– Сейчас ко мне вернемся, переоденетесь – я на базаре всем штаны и рубахи старенькие купила. А это барахло я сожгу ночью. – Сонька обвела подельщиков лучом фонаря. – И не смейте сюда ходить, проверять «слам»! А хуже того – притырить малость!
– У своих красть – последнее дело! – поддержал Пазухин. – По закону каторги таких бьют до смерти!
– А делиться когда будем? – настороженно оглядывая подельщиков, спросил Кинжалов.
– Успеешь! – Сонька сунула ему лопату, вторую дала Пазухину. – Дерну нарежьте побольше! Счас закидаем ящик землей и дерном прикроем…
Вернувшись в избу Гренадерши, переоделись. Шурка все еще орала и колотилась в сараюшке. Сонька проворно растопила печь, покидала в ее зев облитую керосином окровавленную одежду налетчиков. Разлила штоф по стаканам. Выпили за варнацкую удачу и начали расходиться.
– А с этой-то что делать? – кивнул на сарай Пазухин. – Может, тоже борцом угостить, от греха?
– Не возьмет из моих рук она ничего, – покачала головой Сонька. – Идите уж, я потом ее выпущу. Попробую по-доброму потолковать… Через неделю, как шум в посту уляжется, к Лейбе Юровскому пойдем!
(
Катер шел в полной темноте, облепленный туманом. Четыре мощных прожектора проложили световые дорожки вперед и влево, в сторону берега. У каждого из прожекторов дежурил матрос. За штурвалом на ходовом мостике стоял капитан Тюрин.
