(
Лето 1887 года подкрадывалось к острову Сахалину осторожно. Пряталось за низкими косматыми облаками, сплошь затянувшими небо, дуло холодными, не по сезону ветрами. И не верилось, что когда-нибудь остров оденется зеленью, а снежные шапки на вершинах высоких сопок растают.
Вернувшись домой с рынка, Сонька не сразу зашла в дом, присела на крыльцо, уронила голову на руки, сложенные на коленях. Прикрыла глаза, вспоминая прежние веселые денечки в Петербурге, Одессе, Москве, Вене, Лейпциге.
Скрипнула дверь, и на крыльцо тяжко шагнула хозяйка дома, гренадерша Шурка. Заметив жиличку, она невольно ойкнула, звякнула какими-то склянками в корзине. Сонька не пошевелилась, словно спящая. Еще раз ойкнув, Шурка осторожно обошла сидящую фигуру и, уже сойдя на землю, заглянула ей в лицо. Правда, тут же отпрянула, столкнувшись взглядом с широко раскрытыми серыми Сонькиными глазами.
– Шура, а почему ты одна живешь? – неожиданно спросила, не меняя позы, Сонька. – Ну, без мужика, я имею в виду?
– А на что он мне? – хихикнула та. – По дому я и так справляюсь, хозяйства у меня сроду не было. Смотреть, как он на гармонике цельный день играет да водку трескает?
– Ага! – словно обрадовалась Сонька. – Ага, значит, был мужик все-таки? На гармони играл и водку жрал?
– Ну был, – нехотя согласилась Шурка, садясь рядом с жиличкой на тяжко скрипнувшее крыльцо. – Меня сюды, на Сахалин, шесть годов назад привезли. Сидим с бабами в карантине, а вокруг мужики ходют гоголями. День ходют, два ходют. Кого помоложе, да рожей вышли, поразобрали в сожительницы. У всех подарки: пряники, орехи, ситцевые платки. В окошки заглядывают: дозвольте, мол, орешков предоставить! Спрашивают: как величать-то? А с ними тока вступи в разговор, уже не отстанут! Вот одна, помню, на орешки его поганые польстилась, представилась: мол, Анной Борисовной зовут! Ну, тут мужичок и вовсе мелким бесом рассыпался: вы только, Анна Борисовна, ко мне в сожительницы пойдите, каждый день без гостинца не встанете, без гостинца не ляжете. Потому как, дескать, пронзили вы меня! Возжегся он, слышь!
Шурка снова хихикнула:
– Говорит ей, дуре: дамой-мадамой жить будете! Сам полы мыть обещался! Другой прискакал с опозданием, все надеялся, что начальство ему корову даст. А когда понял, что не дадут – за бабой прибежал. Ходит под окнами серьезный, деловитый, осматривает нас, как скотину на базаре – только что в зубы не заглядывает. Бормочет: нам бы пошире какую, хрястьянку, ширококостную, чтоб для работы. И ко мне подступает, смотрю. Спрашивает: ко мне в сожительницы не пойдете? А я уже неделю в карантине энтом, надоело – смерть! Ладно, говорю, пойду!
Заинтересовавшись, Сонька даже голову с колен подняла:
– Ну а дальше-то что?
– Дальше? А ничего! Привез сюда, в энту избу. Вокруг ходит – опять недовольный, еле до плеча мне достает: «на фарт», мол, тебя не пошлешь – кому така дубина здоровая надобна? И топор мне вручает: иди, мол, хоть дрова поколи, все польза от тебя будет! Пока не поколешь, грит, жрать не дам! И в избу пошел… Я колю – дело-то привычное, слышу, как он на гармонике играет. Ну, я закончила, охапку поленьев в избу заношу – точно! Лежит поперек кровати и гармонику терзает. Спрашивает: нешто, дескать, все поколола? Всё? Ну, мол, надо завтра по улице пройтить, спросить – кому дрова колоть? А чичас, Ляксандра, желаю, дескать, чтобы вы потанцевали передо мной! А то скушно что-то…
Сонька прищурилась, оскалила мелкие зубы:
– И что? Танцевала?
– Ага… Полено выбрала поухватистее и отходила его им за милую душу! Морду не трогала, а по спине, по бокам. Он ползком-ползком, да и к двери. Выскочил и орет: ратуйте, люди добрые! Баба чуть жизни не лишила! Околоточного привел: забирайте, мол, энту арестантскую морду! А я тем временем в избе порядок навела, плошки его перемыла, постирушку затеяла… Околоточный обозлился: хозяин-то пьяный, а баба смирная, хозяйством занимается. Пригрозил его в «холодную» посадить и ушел. Хозяин за ним, а я его поймала: так ты еще жаловаться, паскудник, будешь! И добавила ишшо… В общем, ночевал он на крыльце – полушубок только старый выкинула ему, чтобы не околел…
Сонька звонко рассмеялась:
– Выжила, значит, мужика из его же дома?
– Зачем выживать? Сам и ушел, – с достоинством ответила Шурка. – Утром выхожу, а он зубами от холода на крыльце стучит. Замерз, спрашиваю? Ну, пошли греться, погреб копать новый. Пригрозила: до вечера не выкопаешь – снова отметелю и в избу не пущу! Он и кореша приводил – чтобы вдвоем меня поучить. Ну, я их обоих и «поучила»! Он в Корсаковку ночевать к кому-то ушел, чтобы на крыльце, как собака, не скулить. Да так и прижился там, видать. Приходил первое время, издали грозил на вилы вздеть. Один раз не догнала его, а второй раз сподобилась, запнулся он. Ну, и… В обчем, больше не видала его. Живой ли, нет – не знаю.
– Ну, молодец, Шурка, порадовала! – Сонька встала, потянулась с хрустом. – На рынок, что ли, собралась?
– А куды ж еще? Тебя, лядащую, кормить надобно! – И Шурка вразвалочку пошла прочь.
