Проводив ее глазами, Сонька вошла в избу, прошла на половину, где обосновалась с Семой Блохой. Тот в исподнем, еще не одетый, лежал на кровати, закинув руки за голову, глядел в потолок.
– Слышал? – Сонька присела в ногах у сожителя, спустила платок на плечи.
– Слыхал, – усмехнулся тот. – Что, Софья, обзавидовалась, как глупая баба мужика-дурака поленом учила? Не вздумай пример брать!
– Да что ты, Семушка! – рассмеялась Сонька. – Мне и не поднять то полено! И вообще, я по другой части…
Посерьезнев, она пожаловалась:
– Тоскливо мне тут, Сема! Тесно! И таланты мои не применишь… Давай убежим, а?
– Не дури, Софья! С Сахалина не убежишь! – лениво зевнул вор. – Пробовали людишки, знаю… Кто на плоту пробовал, кто зимой гиляков нанимал, чтобы на собаках через пролив в Николаевск рвануть. Да и куда без «сламу» бежать?
– А давай «сламу» добудем, Сема! Пачпорта купим – я, пока ты в тюрьме сидел, с людьми говорила. Можно попробовать! Бланки у писарюг из канцелярии купить можно, по печатям мастера в тюрьме есть…
– Не дури, Софья! – повторил Блоха уже серьезнее.
Сонька начала закипать:
– За что же ты меня дуришь, Сема? Я тебя из тюрьмы вытащила, денег нашла, с верным человеком в Приморье передала. Или забыл? Может, думаешь, за твои красивые глаза Махмутке голову задурила и под топор Червонца подвела?
– Молчи, Софья! – уже со слезинкой в голосе зашипел Блоха.
– Молчать велишь? А ты кто таков, чтобы рот мне затыкать?! Кто и себя, и меня в городе Сингапуре так подвел – взял да и побежал, когда полицейский окликнул? Я ведь с тем полицейским уже по-немецки заговорила, успокаивать стала. Я ж тебе тогда шептала: стой, мол, спокойно! Подождем, пока подойдет! А ты побежал…
– Страх мой побежал, а не я! – угрюмо буркнул Сема Блоха. – Вор я, а не убивец! А полицейского кончать бы пришлось, ежели по-твоему…
В избе стало тихо – так тихо, что слышен был топот мышей, резвившихся на чердаке.
– Вы с Митяем куда тогда Махмутку дели? – неожиданно спросил Блоха. – Ну, тело!
– Под помойку, в снег закопали. Там снег мягкий был. Ногами потом примяли. А что? Не нашли ведь до лета, считай!
– Все одно вытаило из помойки тело-то… Сожительнице десятку «подарили», но к нам-то все равно присматриваются!
– Тебе-то что за печаль? Ты в тюрьме сидел, алиби у тебя! А на меня кто всерьез подумает, на слабую женщину? Не о том говорим, Сема! Давай думать, где «сламу» добыть! Второй раз мой фокус с сережкой не пройдет: слушок по Александровску и так ходит. Видно, проговорился татарин проклятый кому-то, прежде чем идти на свиданку со мной! Твоя очередь, Сема! Должник ты мой! Трижды должник!
– Вор я, Софья! Вор! А у кого тут, на Сахалине, красть? Одна голытьба!
– Рваного-Дудошника мы раскрутили? Махмутку я на серьги с «сапфирами» соблазнила? А ты говоришь – голытьба!
– Софья, с Дудошника ты две тыщи только и успела взять. У Махмутки – шесть тыщ, да и то пришлось Митяю половину отдавать! Это что – деньги?!
– Семушка, найду, найду я богатых людей здесь! Поможешь тогда? Умру я здесь, Сема! Ну скажи: поможешь?
– В должниках ходить не привык. Тем более когда тычут долгами. Найдешь – поглядим. Но учти: бежать с тобой я не обещался!
– Поглядим, Сема, поглядим! – Сонька со смехом повалила сожителя-подельщика на кровать, стала целовать, щекотать, гладить по колючим щекам. – Ты еще сам попросишься ко мне в компанию!
Сема Блоха почувствовал, как рука Соньки проникла к нему под рубашку, потом спустилась ниже, ловко расстегнула пуговицу на кальсонах. Непривычный к смелым женским ласкам, он закряхтел, покосился на дверь. А потом, забыв про все на свете, тоже пустил в ход руки, закрыл от удовольствия глаза. Закрыл – и оттого не видел, что серые Сонькины глаза остались холодными ледышками, а на губах временами появляется гадливая улыбка: она терпеть не могла запах немытого тела…
Распалив Блоху, Сонька внезапно освободилась от его неуклюжих объятий, села, обеими руками взяла за щеки:
– Только вот что, Сема, давай-ка сразу договоримся! Любовь любовью, а о деле забывать не станем! И ты, миленький, не должен ревновать, если мне придется кому-нибудь глазки строить! Или даже вот так, как тебя, ласкать! Это у меня единственное оружие осталось – женское!
Блоха перестал сопеть, рывком сел, схватил женщину за волосы на макушке и крутнул, делая больно.
– Ой, ты чего, Сема? Отпусти, больно же!
– Запомни, Софья, смеяться я над собой не позволю! Хоть и люба ты мне, а все одно не могу позволить, чтобы кореша пальцами тыкали и надсмешки строили!
Изловчившись, Сонька вырвалась из рук сожителя, отбежала к двери. Трясущимися руками поправила волосы, глубоко вздохнула:
