Но Артур был
Но теперь появился некто, кто, очевидно, был
Дверь — простая тяжёлая дверь, обитая железом — была расположена невероятно неудобно и странно: лестница как бы резко спотыкалась, проваливаясь на одну ступеньку вниз (это чтобы наверняка разбить себе голову, подумал следователь), и заканчивалась коротким коридорчиком, который тут же словно бы стукался лбом о двери в мансарду (а это, видимо, для того, чтобы сломать шею). К тому же в этом каменном мешке (назвать это «коридором» у Фигаро не повернулся бы язык) было темно, как в погребе.
Чертыхнувшись, следователь зажёг неяркий колдовской огонёк — позади, чуть выше затылка, чтобы не ослепить себя самого. Не то чтобы он всерьёз рассчитывал вот прямо сейчас драться, но всё же, всё же…
Фигаро поморщился, почесал нос, и, замерев, прислушался. Из-за двери доносились приглушённые голоса — именно голоса, во множественном числе. Если городской голова и находился за этими дверями, то он явно был не один.
Проверив висящие «на пальцах» заклятья, следователь прошептал простенькую формулу, и звуки, доносящиеся из-за двери, словно бы загустели, став звонче, точно говорящие находились в конце длинной водосточной трубы.
— …а я тебе говорю, не мог ты с ним видеться. Не осталось то… х-х-хи-и-ик!‥ после деда призрака-то. Прабабка да, прабабка до сих пор тут живёт… Или не живёт… хрен пойми, как про призраков правильно сказать… Кранц, как про призраков говорят? «Живёт» или как-то иначе?
— Говорят — «обитает». Ещё используют слово «присутствие» — тоже вполне себе термин. Две бубны и Чёрт.
— Жирно, однако. Да только ж у Крейна бубны нет, поэтому я, пожалуй, подсуну сюда ещё вот эту пару…
На двери не было защитных заклятий, однако с обратной стороны её удерживал надёжный засов. Это, понятно, были шалости: Фигаро сквозным кинетиком сдвинул засов в сторону и, решительно распахнув дверь, шагнул через порог, сделав Очень Страшное Следовательское Лицо.
— Вечер добрый, господа!
Он хотел добавить ещё что-нибудь вроде «как сидится?» и «доброго здравия», но не сумел. Более того: даже «господа» Фигаро произнёс с шипящим придыханием, точно подавившись словом, как несвежей куриной ножкой.
Во-первых, в мансарде было натоплено, и натоплено крепко: сюда приволокли две пузатые печи-буржуйки и целую гору дров. Разница температур была такой, что следователь удивился, как у него не полопались сосуды в носу.
Во-вторых, в мансарде воняло. Некогда вполне нормальные запахи: запах еды, спиртного и человеческих тел скисли на жаре, свернулись, протухли, и превратились в откровенно мерзкий смрад, ударивший Фигаро, словно кулак в лицо.
И, наконец, в-третьих, картина, представшая перед следователем, была из ряда вон странная. Странная и жалкая, настолько жалкая, что Фигаро, волей-неволей, опустил руки, на которых нетерпеливо гудели приготовленные заранее заклятья.
Сама по себе мансарда, похоже, долго время использовалась как чердак: сюда годами стаскивали старую мебель и утварь, не подлежавшую более восстановлению. Среди гор, составленных из старых колченогих столов, кресел с выстрелившими пружинами и беззубо распахнувших свои дверцы шкафов Фигаро увидел пару птичьих клеток, древний немецкий керогаз, несколько рулонов пожелтевших от времени и сырости обоев, а также довольно гадостный портрет плюгавого господина с рыжими усами. Остальная часть мансарды (а она, как понял следователь, была весьма обширна) тонула во мраке.
Пятно света, которое Фигаро заприметил ещё с улицы, из окна, создавали вышеупомянутые печи-буржуйки и большая керосиновая лампа — не «летучая мышь», а монструозная конструкция от «Фродо и СынЪ» с «вечным фитилём» и пламегасителем срабатывающим, если лампу случайно переворачивали. В своё время эти светильники были очень популярны. Фигаро в те прекрасные времена было года три.
