— Знал, что мы заявимся с отрядом боевых колдунов? Ну, это было несложно предсказать. Мерлин Первый не любит, когда его пытаются убить. И, кстати, я бы тоже снял все наружные щиты с этого здания, если бы собрался держать там осаду. Смысла нет: все эти колдовские баррикады всё равно снесут к чертям, а на мои заклятья может дать нежелательные наводки — уж больно мощная защита. Но…
— Но вы бы не держали там осаду. Вы бы просто смылись в закат, оставив после себя какую-нибудь крайне мерзкую ловушку.
Губы старого колдуна растянулись в ехидной улыбке.
— Вы неплохо меня изучили за время нашего знакомства, Фигаро. Видите, вот так и предсказывают людей, их поведение. Ноктус, впрочем, тоже далеко не дурак: он всё там проверит, и даст мне прощупать горизонт — я могу заметить что-нибудь такое, о чём его команда даже не подозревает.
— Он… знает?
— О содержимом головы Роберта Фолта, который не Роберт Фолт, о шантаже местной администрации со стороны этого Тренча и о том, что там, — Артур качнул головой в сторону отеля, — может засесть кто-то из Научной Когорты Квадриптиха? Конечно. Ноктус знает всё; для того чтобы куратор действовал эффективно нельзя скрывать от него такие вещи, это попросту глупо.
Некоторое время оба молчали; Фигаро курил, рассеяно стряхивая пепел в руки снежного ветра, который тут же подхватывал серый прах, унося его Эфир весть куда, а Мерлин просто стоял, сложив руки на груди, и хмуро смотрел в бурю. Сейчас он более всего походил на свои старые портреты: горбатый нос, искривлённые презрительной полуулыбкой губы и узкие бойницы глаз. Вот только в этих глазах, почему-то, не искрилась обычная холодная уверенность; взгляд Артура был тревожен.
— Фигаро, — сказал, наконец, старый колдун, — вот у вас хорошо развита интуиция. Может, Договор постарался, а, может, это у вас от природы — шут его знает. Что вы скажете по поводу происходящего именно с точки зрения своей интуиции? Если отбросить всю логику к чёрту — что вы чувствуете?
— Видимо, — следователь помедлил с ответом, — у вас тоже сердце не на месте. Я же вижу: менжуетесь слишком много для Мерлина Первого, который Зигфрид-Медичи. Тот всё решает быстро, чётко и без колебаний. А вы колеблетесь. Думаете. Что-то взвешиваете, мнётесь. Никак у вас своя интуиция включилась?
— Мне… не нравится всё это. — Мерлин не смотрел на следователя; теперь тот даже не мог разглядеть его лица в мешанине света и теней, метавшихся в переулке под скрип старого фонаря. — Впервые в жизни у меня настолько поганое предчувствие. Но…
— …но поскольку вы предчувствиям не доверяете, считая себя выше подобной ерунды, вы решили докопаться к моим предчувствиям. — Фигаро криво усмехнулся, выделив интонацией слово «моим». — Понятно, господин Мерлин. Но не похвально.
— Это почему ещё? — Артур повернулся к следователю, недоумённо подняв брови, и Фигаро увидел, что старый колдун до крови искусал себе нижнюю губу.
— Да потому, что в нашем тандеме вы — логика. Это я могу поупражняться в теоретизировании, пустословии или полагаться на интуицию. Вы такой роскоши позволить себе не можете. — Следователь говорил, не повышая голоса, но его лицо было твёрдым, как камень. — Вы — тот, кто в нужный момент берёт баранку в руки, и, матерясь, вытаскивает наш кабриолет из очередной ямы, попутно поучая меня и тыкая носом в промахи и просчёты. Можно смыться из Квадриптиха, но нельзя вытащить Квадриптих из себя. Это ваша сущность, ваши кости, ваш хребет, — Фигаро криво усмехнулся, жуя сигаретный фильтр, — то, из чего вы состоите, то место, на котором вы чего-то стоите. Я — простой следователь Департамента Других Дел, и поэтому я могу позволить себе такую роскошь: ошибки. Вы их позволить себе не можете. Иногда я могу показать вам, где вы ошиблись, чересчур заигравшись в логические формальности и за деревьями уже не видите леса, но когда возникают ситуации, подобные той, в которой мы оказались, когда изо всех щелей лезут усатые колдуны с шаровыми молниями на пальцах, а с небе падает тьма, то штурвал берёте вы. Точка.
— Ого. — Мерлин задумчиво потёр указательным пальцем нос. — Ну и тирада… Кстати, почему — усатыми?
— Ась?
— Почему у вас колдуны-злодеи — усатые? Я, вот, тоже, между прочим, с усами. Что за усовая дискриминация?
— А… Так вспомните: во всех детективах убийца обязательно с усами.
— И с бакенбардами, точно. Но там усы огромные и пушистые, а у меня, как видите, тонкие и подкрученные.
— Да, это явный признак того, что вы — на стороне добра. — Фигаро улыбнулся, но его улыбка тут же увяла, растаяла, точно весенний лёд. — Вы правы: я тоже чувствую… что-то. Какую-то гадость. Знаете, эти дыры в эфире? Которые иногда появляются на полях сражений, или, например, там, где долгое время рубили головы или вешали?
Артур молча кивнул. Лоб старого колдуна прорезала глубокая складка, уголки губ слегка опустились — Мерлину явно было не по себе.
— Ну, вот здесь — нечто похожее. Как сквозняк из-за неплотно закрытой двери. Холод, тоска, и ощущение, что… что…
