— Для вас это обычное дело — двадцать часов обсуждать политику с партнёром по бадминтону, который вдвое моложе вас?
— Если он хорошо играет и ему есть что сказать, то почему нет?
— Я спросил, обычное ли это для вас дело, а не почему вы это делаете. Я пытаюсь установить… простой вопрос: говорили ли вы в прошлом так много о политике с каким-то другим партнёром такого же возраста?
— Бывали такие, после игры мы пропускали по кружечке.
— Но не с такой регулярностью, с какой вы играли, выпивали и разговаривали с Эдвардом Шэнноном?
— Возможно.
— У вас ведь нет сына, насколько нам известно. Хотя вы много времени проводили за границей.
— Нет.
— А на стороне?
— И на стороне.
— Джо. — Браммел разворачивается к Джо Лавендеру, звезде службы внутренней безопасности. — У вас были вопросы.
Джо Лавендеру придётся подождать. Явился шекспировский посланник в образе второго копьеносца Мэрион, и с разрешения Гая он желает задать мне вопросы, только что поступившие из его службы от команды, занимающейся расследованием. Вопросы записаны на тонкой полоске бумаги, которую он держит между пальцев своих здоровых ручищ.
— Нат, во время своих неоднократных разговоров с Эдвардом Стэнли Шэнноном, — агрессивно начинает он, — вы были в курсе того, что его мать Элиза регулярно участвует в маршах и протестах и является активисткой-правозащитницей в борьбе за мир и прочие ценности?
— Нет, не был, — огрызаюсь я, чувствуя, как во мне поднимается желчь, несмотря на мои благие намерения.
— Ваша супруга, насколько нам известно, тоже является принципиальной защитницей базовых прав человека, уж извините. Это так?
— Да. Принципиальная защитница.
— Чему, я думаю, все со мной согласятся, мы можем только поаплодировать. Тогда позвольте спросить: знаете ли вы что-то о контактах или общении между Элизой Мэри Шэннон и вашей супругой?
— Насколько мне известно, никаких контактов или общения между ними не было.
— Благодарю.
— Не за что.
Посланник покидает комнату.
Последовал раунд разномастных вопросов и ответов, кто о чём, этакая общая потасовка, которую я помню смутно, но цель её сводилась к тому, чтобы «покрепче закрутить гайки в истории Ната», как доброжелательно выразился Браммел. Затем установилась тишина, и слово наконец-то взял Джо Лавендер. Его голос не оставляет следов. Ни социального, ни регионального колорита. Нечто бесприютное, заунывное, тягучее, гундосое.
— Я хочу задержаться на моменте, когда Шэннон первый раз склеил вас в Атлетическом клубе.
— Бросил вызов, если не возражаете.
— А вы, дабы помочь ему «сохранить лицо» (ваше выражение), этот вызов приняли. Вы тогда заметили, как опытный сотрудник службы, или, может быть, сейчас вспоминаете, в баре были какие-то посторонние? Новые члены, мужчины или женщины, гости клуба? Люди, которые проявляли особый интерес к происходящему?
— Нет.
— Как мне известно, клуб является открытым заведением. Члены могут приводить гостей. Гости в присутствии члена клуба могут покупать в баре напитки. Вы со всей уверенностью заявляете, что когда Шэннон вас обхаживал…
— Бросал вызов.
— …когда Шэннон бросал вызов, никакие заинтересованные лица не прикрывали его и не наблюдали за вами? Разумеется, мы попросим клуб предоставить нам видеозапись.
— Я не заметил тогда и не вспоминаю сейчас, чтобы кто-то проявлял особый интерес к происходящему.
— Но они не стали бы это демонстрировать, будучи профессионалами, не так ли?
— В баре сидела весёлая компания, но это были знакомые мне лица. А по поводу записи можете не заморачиваться. У нас нет камеры видеонаблюдения.
У Джо от удивления округляются глаза, как у актёра на сцене.
— Как? Нет видеонаблюдения? Господи. В наше время? Это, согласитесь, странно. Серьёзное заведение, большой поток людей, денежные трансферы — и никакого видео.
— Это решение комитета.
— Вы же член комитета, не правда ли? Вы поддержали решение не устанавливать видеонаблюдение?
— Да, поддержал.
— Не потому ли, что вы, как и ваша жена, не одобряете надзорные функции государства?
— Вы не могли бы не впутывать в это мою жену? Интересно, он меня услышал? Похоже, что нет. Думает о своём.
— Почему вы его не зарегистрировали? — спрашивает он, не отрываясь от архивной коробки, лежащей у него на коленях.
— Кого не зарегистрировал?
— Эдварда Шэннона. Вашего партнёра по бадминтону, с которым вы играли раз, а иногда и два раза в неделю. Правила службы требуют информировать отдел кадров о регулярных контактах с представителями обоего пола, вне зависимости от характера деятельности. Согласно журналу Атлетического клуба вы встречались с Шэнноном регулярно не меньше четырнадцати раз. И я спрашиваю, почему вы его не зарегистрировали.
Я изображаю непринуждённую улыбку. Как положено.
— Послушайте, Джо, за прошедшие годы я встречался, наверное, с парой сотен игроков. С некоторыми из них — по двадцать, по тридцать раз. Не думаю, что вам было бы интересно читать про них про всех в моём личном деле.
— Вы приняли решение не регистрировать Шэннона?
— Я не принимал никакого решения. Мне это просто не приходило в голову.
