— Я тоже. Хотя вроде обо всём наслышан. Кажется, Гай попал в точку. Фак-протестный мужик говорит в постели своей партнёрше, в данном случае России-матушке: «Я тебя трахаю только потому, что жену ненавижу ещё больше, чем тебя». Вот он, фак-протест. К твоему приятелю это может относиться? Взгляд изнутри.
— Брин, мой взгляд изнутри такой: вчера меня здорово потрепали — сначала Шэннон, потом мои драгоценные друзья и коллеги, — и я не совсем понимаю, почему я здесь.
— Да, пожалуй, они немного перестарались, — соглашается он, как всегда открытый разным точкам зрения. — Но никто сейчас не знает, на каком свете находится, правда? В стране разброд и шатания. Не здесь ли ключ к пониманию Шэннона? Британия валяется в осколках, а он, тайный монах, ищет абсолютного спасения, даже если оно означает абсолютное предательство. Но вместо того, чтобы взорвать обе палаты парламента, он перебегает на сторону русских. Это возможно?
Я отвечаю, что всё возможно. Долгий прищур и чарующая улыбка дают мне понять, что он намерен ступить на более опасную территорию.
— Скажи мне, Нат. Только для моих ушей. Что ты лично испытал как его наставник, исповедник, эрзац-папаша, называй как хочешь, когда увидел, что твой молодой протеже внезапно, без объявления войны льнёт к самонадеянной Гамме? — Он пополняет мой стакан со скотчем. — Что проносилось в твоей частной и твоей профессиональной голове, когда ты сидел в оперативной комнате и с изумлением взирал на экран? Без лишних раздумий. Вперёд!
В иные времена, запертый один на один с Брином, я бы, наверное, открыл ему душу. Пожалуй, признался бы, что, как заворожённый слушая Валентину, помимо грузинских и русских интонаций я расслышал нечто третье: пусть не оригинал, а копию. И что в день ожидания, кажется, нащупал ответ. Не назову это ослепительным озарением, больше похоже на опоздавшего на спектакль зрителя, на цыпочках крадущегося в полутьме. Где-то в дальних закоулках моей памяти прозвучал мамин голос: она распекала меня за некий проступок на языке, незнакомом её тогдашнему возлюбленному, после чего немедленно этот язык с себя стряхнула. А вот Валентина-Гамма свой немецкий не стряхивала. Что и уловило моё ухо. Наоборот, она его подчёркивала. Добавила немецких каденций к своему разговорному английскому, дабы очистить его от русско-грузинских следов.
Но в тот момент, когда меня посещает сия мысль — скорее плод моей фантазии, чем достоверный факт, — интуиция подсказывает, что ни в коем случае не стоит этим делиться с Брином. Может, тогда-то в моей голове и зародилась схема, к которой я просто пока ещё не получил допуска? Сегодня именно так мне представляется.
— Мне кажется, Брин, — отвечаю я на его метафору о двух головах, — я испытал ощущение, будто Шэннон страдает умственным расстройством. Шизофренией или тяжёлой биполяркой, мозгоправам виднее. В этом случае мы, любители, напрасно теряем время, пытаясь найти разумные объяснения его поведению. Ну а триггером или последней соломинкой, — кажется, меня немного занесло, — я бы назвал его прозрение, прости господи. Которое сам он отрицал. После чего, как говорится, телега и понеслась.
Брин ещё улыбается, однако улыбка стала жёсткой: слабо шагнуть ещё дальше?
— Давай ближе к делу, — говорит он мягко, словно я и не открывал рта. — Сегодня утром Московский центр попросил Шэннона о новой встрече через неделю, и он ответил согласием. Такая поспешность кому-то может показаться навязчивой, но мне она представляется профессионально взвешенной. Они беспокоятся за долговечность своего источника — и их можно понять, не так ли? — а это значит, что и мы должны действовать так же быстро.
Волна спонтанной обиды приходит мне на помощь.
— Я слышу «мы», как будто всё идёт по плану. — Моя жалоба звучит с весёлой непринуждённостью, принятой между нами. — Но я не очень понимаю, как подобные решения принимаются через мою голову. Операция «Звёздная пыль» — моя идея, если помнишь, так почему же меня не информируют о продвижении моей операции?
— Тебя информируют, дружище. Это делаю я. Для остальной Конторы ты — прошлогодний снег, и их можно понять. Если бы я тогда настоял на своём, ты бы не получил назначения в Гавань. Времена меняются. Ты вступил в опасный возраст. Это и раньше ощущалось, но сейчас особенно. Прю в порядке?
— Спасибо, Брин. Передаёт привет.
— Она в курсе? Истории с Шэнноном?
— Нет, Брин.
— Так будет лучше.
— Да, Брин.
Так будет лучше. В смысле, она не должна ничего знать об Эде? Прю, которая нынче утром поклялась мне в безоговорочной преданности, даже если я захочу послать Контору на три буквы? Прю, верная солдатская жена, о какой Контора может только мечтать и которая ни разу, ни словом, ни делом, не предала её интересы? И вот теперь Брин, не кто-нибудь, говорит мне, что ей нельзя доверять? Да иди ты лесом.
