— Все эти визиты были одобрены его отделом — заранее или задним числом, нам неизвестно, но даты проставлены вот здесь. — Он, как фокусник, демонстрирует мне папку на молнии, доселе лежавшую рядышком. — Ещё был непонятный звонок в немецкое посольство из телефонной будки в Хокстоне. Он попросил к телефону фрау Брандт из отдела путешествий и получил внятный ответ, что такая у них не числится.
Он берёт паузу, дабы убедиться в моём неослабном внимании. Может не сомневаться. Я ловлю каждое его слово.
— Из откровений скрытых камер нам также известно, что вчера, по дороге к «Территории Бета», Шэннон остановил велосипед и провёл двадцать минут в церкви. — Он сопровождает эти слова снисходительной улыбкой.
— Что за церковь?
— Самая простая. Из тех, что ещё держат свои двери открытыми. Ни серебра, ни знаменитых росписей, ни шикарных облачений.
— С кем он там разговаривал?
— Ни с кем. Там была пара бомжей, оба настоящие, а ещё старушка в чёрном через проход и церковный служитель. Если верить последнему, Шэннон на колени не становился. Просто посидел и ушёл. Короче. — Брин снова оживился. — Зачем он приходил? Поручить свою душу Создателю? Не самый подходящий момент, я бы сказал, но у каждого свои заморочки. А может, проверял, нет ли за ним хвоста? Этот вариант мне ближе. Зачем, по-твоему, он ходил во французское и немецкое посольства?
Он подливает нам виски, откидывается на спинку стула и с нетерпением ждёт моего ответа. Я тоже жду, но он приходит мне в голову не сразу.
— Брин, а давай для разнообразия ты выскажешься первым, — решаю я ему подыграть, и, похоже, он это оценил.
— Я бы сказал, что он закидывал невод, — произносит Брин с удовольствием. — Вынюхивал, какими бы ещё кусочками разведданных подпитать свою русскую наркозависимость. Хотя перед Гаммой он изображал из себя простачка, сдаётся мне, что у этого парня большое будущее, если, конечно, не сваляет дурака. Твоя очередь. Можешь задавать любые вопросы.
У меня к нему есть один-единственный вопрос, но инстинкт подсказывает мне, что лучше начать издалека. Я выбираю Дома Тренча.
— Дом! — восклицает он. — Тьфу ты господи! Полное ничтожество. Уволен с сохранением содержания.
— За что? За какие грехи?
— Что его вообще взяли на работу — это наш грех. Иногда наша дорогая Контора чересчур благоволит ворам. Женился не по чину — это уже его грех. Был пойман с поличным любителями сенсаций в сети. В кое-каких деталях они не разобрались, но слишком многое поняли правильно. Кстати, ты трахаешься с девушкой, которая от нас слиняла? Флоренс? — почти со смущённой улыбкой.
— Нет, Брин, я не трахаюсь с Флоренс.
— Никогда не трахался?
— Никогда.
— Тогда зачем ты ей позвонил из телефона-автомата и пригласил на ужин?
— Она слиняла внезапно и бросила своих агентов на произвол судьбы. Девушка запуталась, и я подумал, что смогу ей помочь. В двух словах не объяснишь.
— Впредь будь поосторожнее. Она уже не в обойме, как и ты. Ещё вопросы? Не спеши.
Я не спешу.
— Брин…
— Да, дружище?
— Что за хрень операция «Иерихон»? — осторожно спрашиваю я.
Людям неверующим трудно объяснить святость сверхсекретного материала. Кодовые названия, регулярно меняемые по ходу дела, чтобы запутать противника, требуют такой же секретности, как и само содержание. Для немногих посвящённых произнести вслух кодовое название в присутствии постороннего — это, по выражению Брина, смертный грех. И вот вообразите: я, не кто-нибудь, спрашиваю у легендарного главы Русского отдела,
— Послушай, Брин, — настаиваю я, не позволяя его жёсткой улыбке сбить меня с толку. — Шэннону хватило одного взгляда на выходящую из принтера страницу, чтобы всё понять. Что-то же он там увидел… или нафантазировал. Если он меня об этом спросит, что я ему отвечу? Понятия не имею? Не лучший способ указать на его ошибки. А также надеть на него уздечку и аккуратненько привести в стойло. Шэннон знает, что такое «Иерихон», — добавляю с нажимом.
— Ему так кажется.
— И Москва знает. Гамма настолько возбудилась, что сама выступила на передовую, а Москва ей обеспечивает полную оперативную поддержку.
Хотя улыбка расширяется и как бы подтверждает согласие, губы остаются намертво сомкнутыми, неготовыми выдать лишнего словечка.
— Диалог, — наконец говорит он. — Диалог двух взрослых людей.
— В смысле?
Мой вопрос игнорируется.
— Мы разделённая нация, Нат, как ты мог заметить. И это находит своё отражение в водоразделах между теми, кто стоит над нами. Нет двух министров, которые бы думали одинаково. Поэтому неудивительно, что спускаемые нам требования по ведению разведки меняются в зависимости от текущего момента и порой противоречат друг другу. И одна из составляющих нашей профессии — строить самые немыслимые предположения. Вспомни, сколько раз мы, «бывалые русские», сидя в этой комнате, занимались подобными гаданиями.
Он ищет подходящий афоризм и, как всегда, находит.
— Уличные знаки не идут туда, куда они указывают. И не несут ответственности. Это мы, простые смертные, должны принимать решение, не так ли, Нат?
