— Я позвонил маме, она на седьмом небе. — Зависнув над кружкой пива, он в воодушевлении хватает меня за предплечье. — Она у меня помешана на Христе, как и Лора. Поэтому я ждал, что она скажет: «Если на свадьбе не будет Иисуса, то это конец света».
Я слышу Брина Джордана:
— Но маму надо предупреждать сильно заранее, к тому же ей трудно передвигаться, — продолжает он. — Больная нога… Лора… Короче, она сказала: делайте как считаете нужным, а потом сделаем как положено: в церкви, с покрывалом, со всеми гостями. Она считает, что Флоренс — девушка первый сорт, а как иначе? Лора тоже так считает. Короче, в эту пятницу, ровно в двенадцать, в регистратуре Холборна. Там очередь перед выходными. Пятнадцать минут от силы на каждую пару, и следующие. А оттуда в паб, если вы и Прю согласны, она ведь у вас занятая, адвокат нарасхват.
Я улыбаюсь отеческой улыбкой, которая так бесит Стеф. Его рука по-прежнему лежит на моём предплечье. Я даю себе несколько секунд, чтобы переварить эти ошеломительные новости.
— Вы приглашаете Прю и меня на свадьбу, Эд, — подытоживаю я с подобающей торжественностью. — Вашу свадьбу с Флоренс. Что я могу сказать, для нас это большая честь. Прю, я уверен, воспримет это так же. Она много о вас слышала.
Я всё ещё пытаюсь осмыслить это неожиданное известие, и тут он меня добивает:
— Раз уж об этом заговорили, я подумал, может, заодно выступите моим шафером. Если вы не против. — Он расплывается в улыбке, которая, вместе с его новообретённой привычкой вцепляться в меня при первой возможности, становится практически константой в сегодняшнем разговоре.
Отведи взгляд. Посмотри в пол. Соберись с мыслями. Снова подними голову. Ответь спонтанной улыбкой удивления.
— Конечно, я не против, Эд. Но неужели у вас нет кого-то примерно вашего возраста? Старого школьного друга? Университетского товарища?
Он задумывается, пожимает плечами, мотает головой с глуповатой ухмылкой.
— Вроде никого, — признаётся он, а я уже перестаю различать, когда испытываю настоящие чувства, а когда только делаю вид. Он освобождает моё предплечье, и мы с ним обмениваемся мужским рукопожатием в английском стиле.
— И мы подумали, что Прю может выступить свидетелем, как они того требуют. Если, конечно, она не против, — продолжает он безжалостно, хотя моя кружка и без того переполнена. — При необходимости они могут сами кого-то назначить, но мы считаем, что Прю лучше справится. Она ведь адвокат, правильно? Она всё сделает как надо и по закону.
— Вы правы, Эд. Если её рабочий график позволит, — осторожно добавляю я. А про себя думаю: ну это уже точка.
И тут он добавляет:
— Опять же, если вы не против, я заказал столик на троих в китайском ресторане на полдевятого.
— Сегодня?
— Если вы не против. — Он близоруко щурится на настенные часы за барной стойкой. Они спешат на десять минут и показывают 20.15. — Жаль, что без Прю, — задумчиво произносит он. — Флоренс очень хотела с ней познакомиться. То есть хочет. Ага.
В этот вечер Прю отменила свидания со своими
— Флоренс и с вами хочет познакомиться, Нат, — добавляет он, чтобы мне не было обидно. — По-человечески. Вы — мой шафер, и всё такое. Сколько игр позади.
— Я тоже хочу с ней познакомиться по-человечески. — Тут я извиняюсь, что мне надо отлучиться в туалет.
По дороге я обращаю внимание на столик, за которым сидят две пары. Когда я прохожу мимо, они начинают оживлённо разговаривать. Сдаётся мне, женщина повыше толкала детскую коляску на «Территории Бета». Под гомон, доносящийся из мужской душевой, я в подобающе нейтральных выражениях сообщаю Прю по мобильнику прекрасные новости и предлагаю ей план действий: после китайского ресторана мы принимаем их у себя. Её голос звучит ровно. Она желает знать, что конкретно от неё требуется. Я отвечаю, что мне понадобится пятнадцать минут, чтобы поговорить по телефону со Стеф, я же ей обещал. Да, конечно, дорогой, соглашается Прю, она меня прикроет. Что-то ещё? Пока всё. Я сделал первый непоправимый шаг по осуществлению плана, который, если не ошибаюсь, безотчётно зародился в моей частной голове, как её назвал Брин, когда мы сидели у него в гостиной. А может, и раньше. Если верить нашим психиатрам в Конторе, семена подстрекательства к бунту бросаются в почву задолго до того, как ростки дадут о себе знать.
Насколько я помню этот короткий разговор с Прю, я был сама объективность. А в её представлении я был на грани срыва. В одном сомневаться не приходится: едва услышав мой голос, она поняла, что операция началась, и, хотя мне не позволено говорить об этом вслух, Контора в её лице потеряла ценного сотрудника.
