— Его так все называют.
— И ты тоже?
— Такие вещи заразительны. Это ничего не значит. — Я на секунду ухожу в защиту. — Ты только что сказала, что Шэннон пытался продать секреты.
Теперь её очередь защищаться.
— Я ничего такого не сказала. Мы обсуждали твои абсурдные гипотезы. Торговцы разведданными не называют цену с ходу. Сначала они показывают товар, чтобы завоевать доверие покупателя. И только потом обсуждаются условия. Мы с тобой это отлично знаем, не так ли?
Нам ли не знать. Когда-то такой торговец немецкого происхождения и свёл нас с ней в Хельсинки. Брин Джордан унюхал крысу и распорядился, чтобы я всё перепроверил вместе с нашими немецкими друзьями. А те дали мне Рени.
— Короче, десять долгих дней и ночей, прежде чем Берлин тебе приказал дать ему от ворот поворот, — раздумываю я вслух.
— Полная чушь.
— Нет, Рени. Я просто пытаюсь разделить твою боль. Ждать десять дней и ночей, когда же Берлин наконец снесёт яйцо. А ты сидишь в своём Лондонском отделе, облизываясь на поблёскивающий приз, до которого рукой подать. Шэннон предложил тебе чувствительные разведданные, о которых можно только мечтать. Ну а если он проколется? Какой дипломатический скандал. А что устроит разлюбезная британская пресса: «Провал первоклассного немецкого шпиона посреди Брексита!»
Она собирается протестовать, но я не даю ей передышки, как не даю её и себе.
— Ты нормально спала? Только не ты. А твой отдел? А ваш посол? А Берлин? И через десять дней и ночей сверху приходит инструкция: следует сказать Шэннону, что его предложение неприемлемо. Если он ещё раз подкатится, ты его сдашь соответствующим британским властям. О чём ему и говорит Мария, прежде чем растаять в облаке зелёного дыма.
— Какие десять дней! — следует отповедь. — Вечные твои фантазии. Если бы нам поступило такое предложение, хотя оно не поступало, то наше посольство его бы сразу и бесповоротно отвергло. Если твоя Контора — или бывшая Контора — считает иначе, то она заблуждается. По-твоему, я лгунья?
— Нет, Рени. Ты выполняешь свою работу.
Она злится. На меня и на себя.
— Ты опять пытаешься меня обольстить и подчинить?
— Разве я этим занимался в Хельсинки?
— А чем же ещё. Ты всех обольщаешь. Этим и прославился. Почему тебя и взяли на работу. Ромео. За твой универсальный гомоэротический шарм. Ты был настойчив, я молода. Вуаля.
— Мы были оба молоды и настойчивы, если ты помнишь.
— Такого я не помню. У нас с тобой совершенно разные воспоминания об одном и том же злополучном событии. Так и договоримся, раз и навсегда.
Женщина есть женщина. Я проявляю высокомерие, я на неё давлю. Хотя имею дело с профессиональным разведчиком высокого ранга. Я загоняю её в угол, и ей это не нравится. Я её бывший любовник, и моё место в монтажной на полу вместе с другими нарезками плёнки. Я пусть и маленький, но драгоценный кусочек её жизни, и просто так она меня не отпустит.
— Рени, всё, что я пытаюсь сделать, — я уже не подавляю своей настойчивости, — это объективно представить, насколько возможно, процедуру, как внутри твоей службы, так и за её пределами, на протяжении десяти дней и ночей, в ответ на добровольное предложение Эдварда Шэннона предоставить высококачественные данные о британской разведке. Сколько было созвано чрезвычайных совещаний? Сколько людей передавали документы и вступали в контакты, возможно, не всегда по надёжным средствам связи? Много ли было перешептываний в коридорах между запаниковавшими политиками и государственными служащими, жаждавшими прикрыть собственные задницы? Господи, Рени! — Я вдруг срываюсь. — Молодой парень, живший и работавший среди ваших в Берлине, влюблённый в твой язык и в твоих соотечественников, считающий себя в душе немцем. Не какой-нибудь там жалкий торговец, а думающий человек с безумной миссией в одиночку спасти Европу. Неужели ты это не почувствовала, выступая в роли Марии Брандт?
— Теперь уже я выступала в роли Марии Брандт? Откуда вдруг эта дурацкая фантазия?
— Только не говори мне, что ты отдала его в руки своей помощницы. Кто угодно, только не ты, Рени. Сотрудника британской спецслужбы со списком топ-секретов на продажу?!
Я жду новых протестов, отрицаний и ещё отрицаний, как нас учили. Но вместо этого она то ли немного смягчилась, то ли ушла в себя, вообще отвернулась от меня и обратила взор к утренним небесам.
— Вот почему они тебя выгнали, Нат? Из-за этого парня?
— Отчасти.
— И теперь ты пришёл, чтобы спасти нас от него.
— Не от него. От самих себя. Я пытаюсь тебе объяснить, что в процессе принятия решения, где-то между Лондоном, Берлином, Франкфуртом и бог весть ещё какими городами, где вели переговоры твои начальники, предложение Шэннона было не просто замечено. Оно было перехвачено и присвоено конкурирующей фирмой.
На склоне под нами разом приземлилась целая стая чаек.
— Американской фирмой?
— Русской, — уточняю я, пока она внимательно разглядывает чаек.
— Она выступила в роли нашей службы? Под нашим фальшивым флагом? Москва завербовала Шэннона? — Она требует от меня подтверждений.
И только стиснутые боевые кулачки, пока лежащие на коленях, выдают её бешенство.
