— Ему сказали, что отказ Марии принять его предложение был лишь отвлекающим маневром, пока они там всё планируют.
— И он поверил в эту хрень? Господи!
Мы молчим. Её защитная враждебность сошла на нет. Снова, как в Хельсинки, мы с ней братья по оружию, хоть этого и не признаём.
— Что такое «Иерихон»? — спрашиваю я. — Мегасекретная шифровка, заставившая его напрячься. Шэннон прочёл лишь одну страницу, но ему этого хватило, чтобы побежать к вам.
Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, как в старые добрые времена, когда мы занимались любовью. В её голосе уже не звучат официальные нотки.
— Ты не знаешь, что такое «Иерихон»?
— У меня нет допуска. Никогда не было и, похоже, никогда не будет.
Она на минуту отключилась. Вся в раздумьях. В трансе. Потом её глаза медленно открываются. Я всё ещё на месте.
— Нат, ты готов поклясться — просто как человек, какой ты есть на самом деле, — что говоришь мне правду? Всю правду?
— Если бы я знал всю правду, я бы тебе рассказал. А так… это всё, что мне известно.
— И русские его убедили.
— И мою Контору тоже. Они хорошо поработали. Так что такое «Иерихон»? — повторно спрашиваю её.
— Со слов Шэннона? Рассказать тебе грязные секреты твоей собственной страны?
— Уж как есть. Недавно прозвучало слово «диалог». Это максимум, что мне позволено было услышать. Сверхчувствительный англо-американский диалог на высшем уровне по разведывательным каналам.
Она снова зажмуривается, набирает в лёгкие воздух, затем открывает глаза и, глядя на меня, говорит:
— По словам Шэннона, то, что он прочёл, однозначно свидетельствовало об уже развёрнутой англо-американской секретной операции по подрыву демократических институтов Евросоюза и саботажу наших международных торговых тарифов.
Глубокий вдох, а затем продолжение:
— После Брексита Великобритания будет отчаянно нуждаться в развитии торговли с Америкой. И та пойдёт навстречу, но только на своих условиях. Одно из них: совместная секретная операция по перетягиванию на свою сторону — подкуп и шантаж не исключены — официальных лиц, парламентариев и тех, кто формирует общественное мнение в европейском истеблишменте. А также масштабное распространение фейковых новостей с целью усугубления существующих противоречий между членами Евросоюза.
— Ты, случайно, не цитируешь Шэннона?
— Я цитирую близко к тексту то, что он назвал предисловием к документу под названием «Иерихон». Он утверждал, что запомнил три сотни слов. Я всё записала. Поначалу я ему не поверила.
— А сейчас?
— Сейчас верю. Как и моя служба. Как и моё правительство. Похоже, к нам в руки попали побочные разведданные, подтверждающие его историю. Не все американцы еврофобы. Не все британцы горят желанием заполучить торговый союз с трамповской Америкой любой ценой.
— И тем не менее ты сказала ему «нет».
— Моё правительство надеется, что когда-нибудь Соединённое Королевство снова займёт своё место в европейской семье, а потому не желает участвовать в шпионской деятельности против дружественной страны. Спасибо за ваше предложение, мистер Шэннон, но по вышеназванным причинам оно для нас, увы, неприемлемо.
— Ты ему так и сказала?
— Мне поручили, я сказала.
— На немецком?
— Нет, на английском. Его немецкий не так хорош, как ему бы хотелось.
Так вот почему Валентина говорила с ним по-английски, а не по-немецки, внезапно осеняет меня, и тем самым я решаю проблему, которая мучила меня всю ночь.
— Ты спросила о его мотивах?
— Разумеется. В ответ он мне процитировал «Фауста». В начале было дело.[14] Я поинтересовалась, есть ли у него сообщники. В ответ он мне процитировал Рильке:
— Что означает?
— Он один. Или одинок. Или единственный. Или все вместе. Рильке надо спросить. Я искала эту цитату, так и не нашла.
— Это была ваша первая встреча или вторая?
— На второй встрече он был на меня зол. В нашей профессии плакать не принято, но я испытывала позывы. Вы его посадите?
В памяти всплывает афоризм Брина.
— Как говорят в нашем деле, он слишком хорош, чтобы его сажать.
Она снова устремляет взгляд на выжженный склон.
— Спасибо, что пришёл нас спасти, Нат, — наконец говорит она, словно неожиданно вспомнив о моём присутствии. — Жаль, что мы не можем ответить тем же. Думаю, тебе пора домой к Прю.
Одному богу известно, чего я ждал от Эда, когда он ввалился в раздевалку Атлетического клуба перед нашим пятнадцатым бадминтонным сражением, но уж точно не радостной ухмылочки и привычного «Привет, Нат. Хорошие выходные?». Предатели, перешедшие Рубикон и знающие, что путь назад заказан, не светятся от удовольствия, поверьте моему опыту. Радостное возбуждение от того, что ты почувствовал себя центром вселенной, чаще всего сменяется страхом, самоедством и глубочайшим одиночеством: кому отныне я могу доверять, кроме своего врага?
