— Агна, я тебя понимаю, — пытается предотвратить ссору Стах, обнимая ее за шею и привлекая к себе. — Я понимаю, что человек может быть полезен на любом месте. Но чем место лучше, тем больше пользы он принесет. Почему именно здесь? Почему именно ты?
— Я люблю твой голос.
— Агна, я говорю серьезно. Я вовсе не соглашатель. Подумай о нас обоих. Подумай, чем это может кончиться…
— Кончиться… Говори, говори дальше.
— Я в городе, ты здесь. Время от времени мы навещаем друг друга, прелестно. Но сколько это может тянуться? Агна, неужели ты не понимаешь, что я тебя…
— Это ты не хочешь меня поцеловать.
Стах пристально, серьезно смотрит на Агнешку. Приподнимает ее голову, лежащую на его плече, и опускает на платок. Собирает рассыпавшиеся по песку прядки волос. И опускается возле нее. Агнешка закрывает глаза. Стах легонько, а потом все крепче, и крепче, и крепче целует ее шею, щеки, ноздри, уголки губ. Его рука с Агнешкиной шеи сползает к застежке платья, дергает ее. Его пальцы касаются кожи. Нет. Тогда было по-другому, иначе.
— Не надо, Стах. За нами наверняка подсматривают.
— Ты стесняешься, боишься?
Внезапно Агнешка подымает голову, запускает пальцы в его рассыпающиеся, мягкие волосы, притягивает его лицо к своему и, крепко зажмурив глаза, целует долго, не дыша, больно. Потом отталкивает его голову и падает лицом на песок. Стах обнимает ее, прижимает к себе.
— Агна, скажи, ты вернешься со мной? Сегодня? Сегодня! Сейчас же! Ты устроишься на работу в городе. Мы будем вместе. Ну скажи же, Агна!
Он упрашивает ее, уговаривает, касаясь губами ее волос. Агнешка высвобождается из тесных объятий, смотрит на него сияющими глазами:
— Стах, знаешь что? Здесь, в Хробжичках, есть такая старая ведьма Бобочка.
— О чем ты?
— Слушай. Эта Бобочка, знахарка, лечит людей. Настоящего врача здесь поблизости нигде нету.
Стах недоверчиво смотрит на нее и вдруг заливается смехом:
— Дорогая моя, да ты просто Чарли Чаплин! Ведь у меня же клиника! Я ассистент в институте!
Агнешка становится серьезной, веселые искорки в ее глазах гаснут.
— Да, верно. У тебя клиника, и ты даже ассистент в институте.
— Что же в этом плохого? Ты говоришь таким тоном…
— Это очень хорошо.
— Значит?
— Да. Я должна отсюда бежать.
— Сегодня?
— Я должна отсюда бежать.
— Агна, господи, что с тобой? Ты плачешь?
— Ну что ты! Поцелуй меня.
Где-то в поселке громыхнул выстрел. Агнешка вскочила. Второй выстрел, третий.
— Пошли обратно, Стах. Я соберусь. Ты поищи Изу и Толека, и готовьте мотоциклы.
— Давай переждем, пока кончится пальба.
— А, чепуха. Это салют.
Это действительно был салют. Агнешка угадала. По-осеннему быстро сгустившиеся сумерки мгновенно окутали темнотой густые заросли вокруг флигеля, и туда потянуло разгоряченных танцами и выпивкой людей; в самых укромных уголках все бурлит и клокочет от горячих — но не известно, ожесточенных или дружеских, — объяснений. Перед крыльцом с пустым стаканчиком в руке неподвижно стоит Балч. Будто поджидает Агнешку со Стахом, подстерегает их.
— Теперь вы мне не откажете, — тихо произносит он, как-то по-особому подчеркивая слово т е п е р ь. — Разрешите пригласить вас на полечку.
Агнешка пытается перехватить взгляд Стаха. У того незаметно дрогнули веки. Позволил. Агнешка поняла. Теперь у него будет немного времени, чтобы подготовиться к побегу. Флокс! Флокс у Зависляков. Ничего не поделаешь. Все равно сегодня, кроме несессера, ничего с собой не взять. Флокса и остальные вещи им придется ей прислать. Либо… Об этом она еще подумает. А пока Агнешка разрешает ввести себя в дом. Балч слегка поддерживает ее под руку, и это хорошо, потому что Агнешка внезапно почувствовала полный упадок сил, еле держится на ногах. У порога она останавливается, оглушенная тяжелой волной шума, дыма и буфетного чада. Спокойно. Я еще покажу тебе, Балч, как городское зелье танцует польку, как танцуют польку в моей далекой Воличке…
— Кто не пьет — танцевать! — кричит Балч.
Тесно сгрудившиеся возле буфета мужики не слышат его. Януарий помогает обслуживать гостей, потому что Пшивлоцкой одной не справиться. Полные и опорожненные бутылки появляются на стойке и исчезают с головокружительной быстротой, и с такой же головокружительной быстротой сыплются заказы выпивох.
Кузнец сердечно обнимает Кондеру, пожалуй даже слишком сердечно, старик буквально сгибается в его объятиях. Рядом Макс похлопывает железной рукой, уговаривая выпить раскашлявшегося до слез тощего мужичка.
— Пей, брат… — Макс ловко подхватывает свой стакан и, поддерживая его кожаным манжетом протеза, подносит ко рту, а другой рукой поит свою жертву.
— Пей, брат… — вторит ему Герард и подливает Кондере.
— Еще по одной! — требует Пащук, изо всех сил топая деревянной ногой.
— Не пей больше, папа, — просит Ромек. Они с Терезкой с трудом протиснулись к хробжичанам, которых им хотелось бы спасти от чрезмерных проявлений гостеприимства.
Неожиданно возле Терезки появляется Мундек Варденга. Его искусно прилизанные волосы растрепались, обнажив потные рыжеватые пролысины, глаза застилает лихорадочная, мутная пелена.
