– Он мертв… я его убила.
И острый подбородочек дернулся.
– Я…убила его, папа…убила человека…убила.
И разрыдалась, крепко обнимая отца за шею, цепляясь за его плечи, пряча личико на его груди.
– Не человека….а насекомое. Ты раздавила сколопендру, ядовитую мразь, которая разрушила нашу семью. Он…ничего с тобой не сделал? Он не тронул тебя? Не обидел?
– Нннет…не успел. Я… я подсыпала ему яд. Я…Божееее…я не верю, что это сделала.
– Хорошо…хорошо, моя девочка. Хорошо. Ты сделала то, что должна была сделать – уничтожила психопата и извращенца. Постояла за себя.
Снова прижимая ее к себе и взахлеб целуя, сдавливая сильнее.
– Вера? – крикнула Эрдэнэ. – Найди и забери Веру. Ты видел ее? Видел? Албаста…она хотела ее кому-то подарить, и Вера…она…она могла убить себя. Папааа…слышишь? Найди ее. Защити Веру.
– Она жива…она была со мной. Мы сейчас заберем ее. Обязательно заберем…только не плачь. Посмотри на меня. Все будет хорошо, слышишь? Все будет замечательно…мы поедем домой. Все. Я, ты и Ангаахай.
В спальню ворвались Тархан и Тамир, окровавленные, грязные, с оружием в руках, лоснящиеся от пота.
– Твою мать!
Выругались оба, глядя на Эрдэнэ.
– Мы были на твоих похоронах, девочка! Чтоб я сдох…если мне это все не кажется!
– Я воскресла. И скорее, я раньше побываю на ваших похоронах, старики.
– Иди сюда, маленькая ведьма!
Тархан раскрыл объятия, и девочка с радостью обняла его за шею. Но Хан дернул ее за руку к себе.
– Уводи ее в машину. Распускайте циркачей, пусть берут в доме все, что смогут унести, и уходят. Они все свободны. Кто заберет животных?
– Есть человек…вывезет их в бельгийский зоопарк. Будет здесь с минуты на минуту.
– А если начнет болтать?
– Не начнет. Слишком хочет зверей…притом совершенно бесплатно.
– Ладно. Это на тебе. Разберись с живностью и несчастными, которые вкалывали на этих тварей. Пусть каждый выйдет отсюда не с пустыми руками.
Потом посмотрел в глаза дочери, братьям.
– Возможно, Ангаахай будет одна. Если меня нет, забирайте ее и валите отсюда на хрен. Дом сжечь.
– Что значит – одна? Папа! Папааааа!
Хотела броситься за ним, но Тархан сжал ее в объятиях и не дал освободиться, не дал побежать за отцом. Хан слышал, как она кричит, как рвется к нему…Ничего. Переживут. Да и много не потеряют. Главное – она жива, его девочка. Его сильная, его храбрая маленькая драгоценность, которая выжила в этом вертепе разврата и смерти. Он хотел бы знать как. Хотел бы по минутам понять, как такое произошло…Но он не заслужил знать, он не заслужил ничего из того, что получил за эти последние дни в аду. Ни живой дочери, ни живой Ангаахай.
Ни преданности своей золотой птички, ни любви своей дочери.
Быстрыми шагами шел к клеткам. Он знал, что она все еще заперта там. Никому не было дела до нижнего этажа с животными и рабами.
– Ооо, ублюдок вернулся, ну что, урод, ты пришел трахнуть свою детку или Албаста выжала из тебя все соки? Ты лизал ее? Правду говорят, что ее п…
Выпад руки, и горло придурка сжато в огромной ладони.
– Закрой свой вонючий рот, или я выверну его наизнанку.
Задыхаясь хватает ртом воздух и отрицательно качает головой. Швырнул идиота на пол и шагнул к клетке. Содрал замок и вышиб дверь. Увидел ее в углу, свернутую в позу эмбриона, смотрящую в одну точку. Едва заметила его, вскочила, бросилась к нему с диким криком радости, с выдохом:
– Тамерлаааан!
Не удержался. Обнял, сгреб обеими руками, сдавил, сжал, зарылся лицом в ее волосы с громким стоном. Обещал себе, что не тронет, что не посмеет. Что скорее переломает себе руки, чем прикоснется к ней снова, скорее отрежет себе рот, чем тронет ее губами и грязным языком.
– Тамерлааан.
Она плачет, она сжимает его руками, она льнет к нему. И он, бл*дь, так счастлив, что готов взреветь от бешеного восторга и в тот же момент… в тот же момент его трясет от гадливости к самому себе.
– Эрдэнэ здесь…она жива. Надо ее найти. Надо… я…
Перехватывает ее руки, не давая себя обнять.
– Цирка больше нет. Циркачи на воле. Эрдэнэ я нашел. Сансар мертв…Албаста скоро сдохнет. Все закончилось. Все. Кончено. Почти…Нужно завершить и замкнуть круг.
И насмотреться не может на ее лицо, на ее волосы, на ее губы и глаза, залитые слезами. Как же она рвется, чтобы схватить его, чтобы обнять, прижаться…но он не может ей позволить, не может позволить себе. Для начала надо снять с себя кожу. Для начала нужно обдать кипятком свое сердце, свою душу, свое адское нутро. Достает нож из-за пояса, опускается перед ней на колени и вкладывает рукоять в ее маленькую дрожащую ручку.
– Я хочу, чтобы это сделала ты… – показывает пальцами на выжженую букву, на шрамы, которыми покрыта его грудь, – вот сюда. По самую рукоятку. И все будет кончено. Умоляю. Сделай это. Сделай и…прости меня, птичка.
Смотрит на нее снизу вверх, с мольбой, с отчаянием. Умереть от ее руки, смыть с себя всю эту грязь, так, чтобы она закрыла ему глаза. Он задолжал ей свою жизнь. Задолжал так много, что одной жизнью и не расплатится. Но пусть возьмёт хотя бы ее. За всю боль, что он ей причинил.
