Поэт понял, что этого мальчишку ему никак нельзя было упускать. Это был не просто талант, это был настоящий алмаз, который нужно было лишь грамотно огранить, чтобы он засиял, как следует.
— Федор Петрович, не нужно искать никакой гимназии! Вы уже нашли ее! — Пушкин театрально взмахнул руками, показывая на роскошную вывеску с названием интерната. — Вот, образовательное заведение будущего, которое даст вашему сыну все необходимые ему знания. Здесь полный пансион, отличные жилые комнаты, строгие воспитатели и опытные педагоги, новаторский учебный процесс, одобренный самим государем и председателем Правительствующего Синода митрополитом Серафимом.
Не давая никому опомнится, сразу же увлек супружескую чету с ребенком во двор. Начал громко рассказывать о школе, в красках расписывая новые учебные классы, особую учебную программу, строгую, почти армейскую дисциплину, и, конечно же, пристальный надзор со стороны Его Императорского Величества.
— … Прямо сам Государь? — удивлялся адмирал, растерянно косясь в сторону раскрасневшейся супруги. Та, видно было, уже на все согласилась. — Как это все неожиданно…
Конечно же, они дали свое согласие. Магическое слово «расположение Государя-императора» сделало свое дело — Особый Санкт-Петербургский интернат для одаренных детей получил своего первого, но далеко не последнего ученика. Уже на следующей неделе ему компанию составили белобрысый постреленок Ваня Сеченов, будущий отец отечественной физиологии и основоположник медицинской психологии, Коля Чернышевский, будущий публицист и писатель, философ-материалист и ученый. Потом были другие ребятишки, из мещан, крестьян, духовного сословия, которых роднило только одно — все они отличались особой любознательностью и тягой к знаниям
Отмеренного ему времени остается все меньше и меньше, и это никак не давало Пушкину покоя. Впервые эта мысль пришла ему в голову тот момент, когда очнулся в своей постели после того злополучного покушения.
— … Один выстрел, один выстрел этого ополоумевшего от ненависти пшека, и все… Черт, все, что сделано, просто развалится. Раз, и все снова откатится назад, полетит в тартарары… Они же с радостью все отмотают назад, как воронье все раздергают.
И не важно, что уже многое сделано, многое изменено до неузнаваемости. «Они» — этот неназванный враг из смеси нашей лени, зависти, жадности, воровства и жестокости — все равно придут и сметут все хорошее, правильное, что он успел сделать.
— … Крестьяне? Отпустить на волю? На еще двадцать лет никто даже не почешется! Плевать власть хотела на все предупреждения, на все мои слова. Сто процентов, и война в пятьдесят третьем начнется и закончится точно также, как и тогда — черноморский флот на дне, Севастополь в руинах и сотня тысяч солдатиков в земле! Еще через пару лет революционеры доморощенные из всех щелей полезут, будут простых городовых, как зайцев, отстреливать! Вот оно будущее, чертово будущее, которое я так и не предотвратил.
Получалось, он оставался простым винтиком, который так ни на что и не повлиял. Все его потуги являлись лишь суетой, пшиком, которая через несколько лет после его смерти растает, как туман на рассвете.
— Медленно, очень медленно… все происходит слишком медленно. Я песчинка, чертова песчинка…
Он — крошечная песчинка среди биллионов точно таких же песчинок, совершенно одинаковых по цвету, весу и составу, но точно также совершенно ничего не решающих. И этот образ рождал в его душе жуткое ощущение безысходности и особенно беспомощности, на которые накладывалась физическая боль в груди после неудавшегося покушения.
— … А плевать — на них, на всех, и на себя, если такой слабак! Ни хрена я не песчинка, я камешек, с которого начнется камнепад, настоящая лавина.
Перед глазами встала страшная картина грохочущего каменного обвала, которые едва не похоронил его в горах Абхазии еще в той жизни. Как и тогда, в ушах застыл жуткий грохот падающих валунов, свист летевших осколков. Тело сковал страх, а из груди рвали крик ужаса.
— Именно так и надо… Чтобы было громко, сильно, страшно… Чтобы всех и всё вокруг трясло! Вот тогда будет толк, тогда можно что-то поменять… надеюсь.
С этого дня время для Пушкина словно спрессовалось, превратив его жизнь в стремительный полет метеора. Он совсем забыл о милых сердцу слабостях, которые позволял себе раньше — подолгу нежиться в кровати, любуясь сопевшей ему в плечо Ташей; многочасовых ночных посиделках с чаепитием, беседами, чтением любимых книг, игрой в настольные игры; долгих прогулках по набережной, с задумчивым любованием вечерними видами любимого города. Забросил физкультуру, которой прежде увлекся.
Весь день теперь был буквально расписан по часам, ни минуты покоя — ни присесть, ни прилечь. Но не жаловался, не бурчал, ведь сам выбрал свою судьбу.
— Все, отсчет пошел… И сколько мне отмерено, столько и буду грызть всё и всех.
