В последнее время каждое утро у Пушкина начиналось одинаково — ровно в восемь утра поэт стоял у кафедры в самой большой комнате своей школы для одаренных детей перед десятками разновозрастных ребятишек и проводил урок. Это был эдакий гибрид из русского языка, русской и зарубежной литературы с доброй примесью обществознания и права, где он занимался одновременно простыми и очень сложными вещами — рассказывал о родине, о власти и народе, об истории страны, о силе родного языке и о множестве других вещей, которые делают человека гражданином. Очень сложный разговор, когда приходилось отвечать на непростые вопросы, обходить острые углы и, в конце концов, находить истину.
Но сегодня он выбрал другое — начать со своего главного места работы, Министерства просвещения Российской империи. Александр в последние дни много времени проводил в разъездах по губернским училищам, церковно-приходским школам — изучал учебный процесс, развозил новые учебники, назначал целевые выплаты для талантливых педагогов и многое другое, поэтому и был здесь не частым гостем.
— Маленько и этих тунеядцев погоняю. В регионе нагнал на них страху, теперь очередь этих пришла, а то расслабились, чиновнички… — остановившись у широкой лестницы, ведущей в здание, Пушкин оценивающе прищурился. Ему бы сейчас винтовку с оптическим прицелом в руки, был бы вылитый снайпер перед боем. — Ну, Сема… Хм.
Услышав свое имя, перед ним вытянулся по стойку смирна Семен Кикин. Молодой парнишка, которого Пушкин еще месяц назад сделал в министерстве своим личным помощником, до сих пор еще не привык к своему особому положению, оттого всякий раз и тянулся перед начальником, да не забывал при этом «пожирать» его восторженным взглядом.
— Хотя, какой ты теперь Сёма. Нет, теперь ты Семен Петрович, мой личный помощник, моя правая рука! Понял⁈ — Александр от души хлопнул парня по плечу, отчего тот едва не пригнулся. — Расслабились тут, пока я по регионам катался, так? Читал я, читал твои письма про местный беспредел. Ну, готов чистить авгиевы конюшни? Давай начнем с Ученого комитета. Больно хочется посмотреть на тех умников, что утверждают местные учебники. Черт, даже кулаки чешутся…
И с такой злостью произнес это, что бедняга Кикин едва не шарахнулся от него в сторону. Дернулся, и быстро-быстро стал подниматься по лестнице, настороженно косясь при этом в сторону начальника. Точно, испугался.
— Я вот был одном уездном училище и листал там прелюбопытнейший учебник по русской истории, написанный еще в 1768 г. каким-то непонятным Дильтеем. И знаешь, чему там учат?
Пушкин, поднявшись по лестнице, застыл у двери с задумчивым видом.
— Представляешь, этот самый Дильтей утверждает, что первым правителем русских земель был какой-то Отин и его соправитель Борг. И они, мол, воевали и даже побеждали знаменитые легионы Римской империи! Ты понимаешь, славянские племена в 3 — 4 веке громили «железную» римскую пехоту⁈ Как? Чем громили? Ссаными тряпками? Может и черное море славяне выкопали? Кстати, нужно будет повнимательнее этот учебник почитать. А вдруг там, и правда, про Черное море написано? Ведь, откуда-то этот бред появился…
Кикин в ответ пробормотал что-то неопределенное, услужливо открывая перед начальником дверь. И судя по железобетонному лицу помощника в этот момент, он был не просто далек от переживаний по поводу фэнтезийных учебников по русской истории, а неимоверно далек.
— Вот тебе и учебник по истории Отечества. Хотя… Хотя по истории хоть, вообще, учебник есть. А по другим предметам⁈ Шиш, да маленько! Где остальные учебники⁈ — слыша в голосе Пушкина острое недовольство, Кикин прибавил шаг. При этом всем своим видом демонстрировал первостепенную исполнительность и готовность выполнить любое распоряжение начальства. Опытный, оттого и знал, что только такой вид может спасти от гнева вышестоящего чина. — Насколько я слышал, император этот самый Ученый комитет учредил еще в 26-ом году как раз для подготовки учебников по самым разным учебным дисциплинам. Двенадцать лет прошло, а воз и ныне там!
Пушкин прекрасно знал о чем говорил. Инспекционные поездки по уездным и губернским училищам, церковно-приходским школам и университетам показали, что с учебниками и любыми другими методическими пособиями дело обстояло самым катастрофическим образом. Какие-никакие учебники, главным образом переводные с немецкого языка, имелись в университетах, где пользовались ими, прежде всего, преподаватели. Студенты должны были довольствоваться собственноручно написанными конспектами лекций, который им читал педагог. Если же студент желал заниматься дополнительно, то добыть нужный научный труд получалось лишь через весьма и весьма трудные мытарства. Учебники, особенно переведенные с других языков, издавались настолько мизерными тиражами, что сразу же становились библиографической редкостью.
