Айн Рэнд. Сто голосов полностью

Примерно в то же время я начал читать друзьям курс философии Аристотеля и записал его на ленту. Последняя лекция была посвящена истории влияния Аристотеля вплоть до объективизма. И однажды я спросил, не хочет ли она прослушать эту лекцию. Айн заинтересовалась, и мы прокрутили ленту. В каком-то месте лекции я сообщал слушателям, что существует некая книга Liber de Causis[246], которая в Средневековье приписывалась Аристотелю, но содержащая теологическую, платоническую тенденцию, что и заметил в конечном итоге Аквинат. Помню, как она сказала: «Он не мог не заметить этого». Эта небольшая подробность свидетельствует о ее восхищении Фомой Аквинским, тем, что он не мог упустить из вида ни одно не аристотелевское положение, хотя все его предшественники этого не заметили.

Она произвела на меня глубокое впечатление своей способностью говорить почти на любую тему и высказывать при этом интересные мысли. И сколько бы ты ни знал ее мысли по любому конкретному поводу, она всегда умела удивить чем-то новым. Ум ее никогда не прекращал работать. Причем дело было не только в том, что у нее постоянно рождались новые идеи, но в том, что ее прежние мысли были настолько полны содержанием, что в них можно было копаться буквально без конца. Теперь я вижу это в публикуемых ныне ее более ранних произведениях и документах.

Знакомили ли вы с ней известных вам профессоров?

Я начал преподавать в Колумбии в 1964 году и вел вместе с Рэндоллом[247] два курса — общей истории философии и философии Аристотеля.

Она послала ему экземпляр своей рецензии, однако он никак не отреагировал. Тогда я сказал, что лично заинтересован в ней, и думаю, что личная встреча доставит им удовольствие. И мы договорились пообедать в Колумбии. За ланчем присутствовали он, его жена, Айн и я.

Он оказался очень застенчивым человеком — лучшее определение трудно найти. И не слишком разговорчивым. Она едва ли не первым делом сказала, как ей нравится его книга. И спросила, не чувствует ли он себя одиноким в профессии благодаря своему уважению к Аристотелю и к разуму.

Это интересно, потому что она сразу пошла в открытую, надеясь завязать контакт, ибо, если он скажет «да», тогда бам! Дело сдвинулось с мертвой точки. Однако вопрос смутил его, поскольку она, возможно, задела нечто такое, что он старался отрицать всю свою жизнь. В итоге он усмехнулся и, приняв оборонительную позу, проговорил: «Ну что вы, я всегда могу поговорить с мистером Готтхелфом».

Сразу она не сдалась, напротив, обратилась к теме разума и сказала что-то вроде: но разве не верно, что большая часть нашей профессии противоречит уму? Он погрузился в пустые и неопределенные отговорки, отделавшись пустыми словами вместо четкой формулировки. Тут она, по-моему, и сдалась. Но по ходу разговора сказала, что не согласна с его восприятием Аристотеля как отца государства всеобщего благоденствия.

Когда мероприятие закончилось, Айн в смятении сказала мне: «Не могу с ним говорить. Из него клещами слово не вытянешь». Я согласился: «Да, это трудно. Но иногда мне удается выжать из него побольше». Она была разочарована, потому что Рэндолл явно находился в угнетенном состоянии, и ей хотелось вызвать его на разговор.

Айн также общалась с Брандом Бланшаром[248]. По ходу дела они обменялись книгами. Она послала ему Добродетель эгоизма, а он ей свой труд по этике Рассудок и добродетель (Reason and Goodness)[249]. Прочитав эту книгу, она сказала мне с улыбкой: «Он не из наших друзей». Разочарование ее было вызвано тем, что Бланшар включал в свою «личную галерею героев» этической философии портреты Платона и Юма[250], забывая об Аристотеле.

Я вступил в переписку с Бланшаром. Время от времени он писал рецензии для Нью-Йорк таймс, и я попытался уговорить его написать рецензию на Добродетель эгоизма. Он ответил, что не любит рецензировать книги, когда совершенно не разделяет их главный тезис. И тем не менее он сказал — и я полагаю, вполне искренне, — что считает Айн интересным мыслителем.

Случались ли у вас другие дискуссии относительно профессиональных философов?

Помню, один такой случай произошел во время телефонного разговора с Айн.

Я рассказал ей о своем успехе в технической проповеди объективистской позиции — речь, кажется, шла о концепциях — в разговоре с одним моим знакомым, известным молодым философом. И подчеркнул, что добился успеха не посредством выражения принципов объективизма современным философским языком, но построением от нуля собственного объективистского контекста с помощью живших раньше философов. Я сказал ей, что мой философ более или менее уразумел идею. И когда я закончил свой рассказ, мне показалось, что я вижу, как Айн улыбается на том конце провода. Она сказала: «Ну, раз вы способны на это, отлично, мне такое не удается».