Нет, но однажды Леонард [Пейкофф], Гарри [Бинсвангер], Гессены и я поехали в Принстон с Айн и Фрэнком, когда там выступала с лекцией Лилиан Гиш[251]. Айн и Фрэнк планировали пройти после лекции за кулисы.
Однако в своей лекции Гиш что-то сказала о том, что намеревается посетить Россию, и это вывело Айн из себя. Она сказала Фрэнку: «Вот что, после таких слов я не хочу здороваться с ней. Не хочешь ли ты сделать это один?» Фрэнк все понял, отправился за сцену и поговорил с Гиш.
Айн была по-настоящему рассержена, и скорее ей было обидно, что человек, о котором она слышала от Фрэнка столько хорошего, может считать Советский Союз цивилизованным местом. Она была лучшего мнения о Лилиан Гиш.
Ранее в тот же самый вечер один из нас спросил ее о том, следует ли считать немые кинофильмы отдельным жанром, и она сказала: «Нет. Немое кино скорее подобно пантомиме». Я думаю, она часто говорила это в других местах: озвучка фильмов скорее завершила полноту жанра, чем создала новый жанр; и немой фильм подобен пантомиме, где актер ограничен в средствах общения.
Она помнила его по работе в студии Гриффита, и они недолго поговорили о том, как впоследствии сложилась их жизнь. Полагаю, что Лилиан Гиш было известно о произведениях Айн Рэнд, однако я не помню никаких оценок с ее стороны.
В 1964 году я составлял индекс для книги
Мы с ней сверили мой набросок указателя постранично, и она подтвердила: «Да, все правильно, это взято именно отсюда», отрицаний было немного. Когда мы добрались до пункта о коллективизме, она сказала: «Постой-ка, а разве про коллективизм ничего не сказано в такой-то и такой-то статье?» Она удивительно хорошо помнила собственные работы, и я был удивлен тем, насколько изумительно она помнила отдельные подробности.
Во время этой работы возник вопрос относительно ее определения разума. В
Она сказала, что этот вопрос поднял Натан [Бранден] — что писать «воспринимающее» в определении может привести к такому толкованию, что восприятие внутренне требует разума или концепций — и таким образом свидетельствует о том — как считали подобные Бланшару идеалисты, — что сознание конструирует тот мир, который мы воспринимаем. Она не допускала подобных мыслей и потому опасалась, что это самое «воспринимающее» может быть понято подобным образом.
Когда мы занимались указателем, Фрэнк обратился к ней и сказал, что Элоис приготовила обед. Айн уже предложила мне остаться на обед, чтобы после него мы продолжили работу и закончили ее. Я, конечно же, согласился. Спустя какое-то время Фрэнк снова вошел в кабинет, уже с достаточно сердитым видом. Он сказал: «Элоис потратила много времени на готовку, и она расстроится, если обед простынет». Сам тон его предполагал, что подобная ситуация возникала не впервые. Он вышел, она повернулась ко мне, улыбнулась и сказала: «Фрэнк прав». Мы отложили свои бумаги и встали от стола. При этом я ощущал, что всей своей позой она говорит, что да, такое уже случалось, и Фрэнк имеет все основания быть недовольным мной. Эта улыбка и слова «Фрэнк прав» оставили глубокий след в моей памяти. За обедом не ощущалось никакой напряженности.
Да, это происходило в отношении
