О ней мне рассказал Леонард, пригласивший меня на заседание. Не помню, как в точности это выглядело, однако, как мне кажется, идея заключается в том, чтобы подобно курсам публицистики учить авторов для работы на журнал
В первой мастерской было много народа. Леонард исполнял обязанности хозяина, и он сразу сказал, что, имея полный доступ к Айн, много вопросов задавать не будет, однако примет участие в дискуссии. Старшими были Джордж Уолш и Джон Нельсон, знакомые Леонарду по Денверу. Философов представляли Гарри, я и Майк Берлинер. Кроме того, были еще несколько физиков и другие люди, которых я не запомнил.
План состоял в том, чтобы назначенная персона в течение примерно часа задавала вопросы Айн. Этот час должен был задать направление заседанию, а также предоставить возможность задающему получить ответ на свои недоумения.
Первое же заседание продлилось около девяти часов, включая перерыв на обед, заняв, таким образом, около семи часов. Айн обладала колоссальной энергией и могла бы проработать всю ночь напролет.
Первое заседание Джордж Уолш начал с вопросов по первым двум главам. В начале второго заседания Джон Нельсон задавал вопросы по третьей главе «Обобщение обобщений». Я был третьим, однако меня попросили задавать вопросы по всей книге, поскольку Айн решила, что больше заседаний не будет. Она не хотела продолжать работу в прежнем формате. Леонард сообщил мне, что она намеревается продолжать заседания в своей квартире при сокращенном составе участников, однако официально эпистемологическая мастерская завершила свое существование после трех заседаний.
Айн решила, что первое заседание заняло слишком много времени, поэтому длительность второго была ограничена пятью часами. Тем не менее, на мой взгляд, ей было скучно выслушивать столько несущественных и неинтересных вопросов, хотя лучшие из них привлекли к себе ее внимание, и многие вопросы она сочла ценными.
Ну а мы были ошеломлены потоком новой информации. Здесь можно было спросить буквально обо всем, что ты думал на поднятую тему, поскольку такие рассуждения приветствовались. Поэтому занятия щедрой рукой возмещали потраченное на них время и обогащали. Возможность задать свои вопросы Айн Рэнд приносила неописуемое интеллектуальное наслаждение. С моей точки зрения, это было так, как если бы в комнате вдруг появился сам Аристотель.
Думаю, она испытывала тихую радость, когда ей задавали разумные вопросы, и получивший ответ на свой вопрос реагировал какой-то фразой, свидетельствовавшей о том, что он все понял. Подозреваю, что она также испытывала некоторую напряженность, когда ей задавали вопросы в каком-то странном и неожиданном контексте. Тем не менее напряженность, буде таковая действительно существовала, являлась скорее интеллектуальной, чем эмоциональной, в том плане, что ей было важно понять, что ей говорят, так как цель мероприятия заключалась как раз в ее ответах. Я фокусировал свое внимание не на ее реакции, но мог заметить, что большую часть времени она получала удовольствие от процедуры. И когда она говорила «именно так» в ответ на нечто сказанное ей — я ощущал, что наступил приятный для нее момент. Кроме того, она очевидным образом любила объяснять.
Но и в этих технических дискуссиях приключались свои сюрпризы. И Айн была неисчерпаема. Что касается того, что можно было узнать, уместно назвать подобные собрания «незаменимыми».
Завершая первую мастерскую, она рассказала нам о том, как попала к самой сердцевине своей теории[253].
