Она всегда очень одобряла все, что он делал. Очень. Она по-настоящему любила своего мужа, и за все эти годы я не помню, чтобы она хоть раз действительно рассердилась на него. Ну, разве что на самую малость, и то ненадолго.
Когда он уходил из дома и долго не возвращался, и Айн не знала, где он находится, то начинала волноваться и ворчать. Но надолго ее не хватало. Они были любящей парой. Очень преданной друг другу, очень заботливой. Они заботились друг о друге самыми разными способами. Он на свой манер, а она на свой. Он всегда старался, чтобы мы не мешали ей, и знал, когда она не хочет, чтобы ее беспокоили.
Иногда он приходил в себя, иногда нет. Мне все время казалось, что она не вполне уверена в том, что он доживает последние дни. Она не верила в то, что он умрет, однако все эти дни проводила много времени возле него.
Она была очень расстроена, однако никогда не позволяла себе обнаружить свои чувства перед другими людьми. Тем не менее я знаю, как она была расстроена, так как понимала, что его смерть близка.
Да, это так. Я любила его. Фрэнк был очень хорошим человеком, одним из самых лучших людей, которых я знала в своей жизни. Я была бы очень удивлена, если бы нашелся кто-то, кто сумел бы сказать в его адрес что-то компрометирующее, настолько благородным и добрым человеком он был.
Она старалась относиться к нему с самой большой любовью и много разговаривать с ним, так, как и должна себя вести любящая жена.
Жизнь ее сразу пошла наперекосяк, поскольку пока он не умер, даже не осознавала, насколько зависит от него. И тут все сразу полетело под откос. У нее не осталось особой цели в жизни, а кроме того, она, как я подозреваю, вдруг поняла, что смерть имеет окончательный характер. В то время как для меня это не так.
Да. Мне было очень грустно. На похоронах она держалась очень сдержанно. Она была очень спокойна и сдержанна, однако я не забуду, как он, такой величественный, лежал в гробу. Это было очень печально. Мы поехали в то место, где они теперь похоронены, в Валгаллу. Из Нью-Йорка туда далеко ехать. Я была с ней. Никаких излишних эмоций она не проявляла, тем более что не принадлежала к тем людям, которые способны сломаться и разрыдаться, но перечувствовала она очень много. Для нее это был разрыв давней связи — и она очень переживала. В это время она начала серьезно задумываться, говорить такие вещи, как: «Что есть жизнь? Теперь в ней для меня ничего нет». Ее отношение к жизни сразу поблекло. Не сказала бы, что она впала в депрессию, однако жизнь больше не сулила ей никаких радостей.
Мы сидели с ней и разговаривали, как было у них в обычае. Она говорила: Фрэнк так говорил, или Фрэнк так делал, или а ты помнишь то-то и то-то. Какие-то мелочи, которые я теперь не в состоянии припомнить, всякие мелкие пустяки, запомнившиеся нам обеим. Я подталкивала ее к подобным разговорам, потому что они выводили ее из того уныния, в котором она пребывала.
Она как бы приходила в себя, обретала долю прежнего энтузиазма. Ну, как если бы он был по-прежнему жив. Мы говорили о Фрэнке так, словно он куда-то вышел; мы не позволяли себе думать: «Ох, он умер». Мы старались не вспоминать об этом. Впрочем, я пыталась рассказать ей о том, что смертью все не заканчивается. Я знаю, что тогда она была убеждена в том, что смерть окончательна. Ты умираешь, умирает твой ум, твой мозг и все прочее, ты перестаешь существовать физически и умственно, но я в это не верю.
Нет. Не знаю, как она вела себя с другими людьми, однако наши отношения дошли до такой точки, когда я могла рассказать ей о своих убеждениях, и она отвечала: все это очень приятно слышать, и мне хотелось бы думать подобным образом, но я в это не верю.
