Не слишком. Однако он ел почти все, и в первые годы нашего знакомства, когда бывал голоден, сметал все, что ему подавали.
Помню, он любил стейк. Ему нравилась американская кухня, печеная картошка, брокколи, вкусный десерт. Он любил пироги, и я пекла им очень хороший яблочный пирог. Он говорил мне, что любит этот пирог, и я часто пекла его.
Она любила экзотические фрукты и шоколад. Она любила шоколад «Леди Годива», и новая коробка этих конфет всегда приносила ей большое удовольствие. Она покупала фунтовую коробку и ела конфеты экономно — по две за раз.
Не слишком. Не знаю, сожалела она или нет, но могу сказать только то, что не видела человека, который бросил бы курить так, как она. Как глазом моргнула. Узнав, что у нее рак, она не стала говорить: «Ах, дайте мне выкурить последнюю сигарету». Просто выбросила два с половиной блока в мусор, откуда я их выудила и передала одному курильщику, потому что пачки не были открыты.
Это меня в ней восхитило. Знаете ли, есть много людей, которым прекрасно известно, что курить вредно, однако они никак не могут принять правильное решение и отказаться. Но даже если они бросают курить, то начинают снова. Так их затягивает курение. Но она была полна решимости и ни разу не сказала ничего вроде: «Я хотела бы выкурить сигарету». Она об этом даже не говорила. Было так, словно курение вообще не существовало в ее жизни. И она никогда не брала табак в рот.
Да, наверное, так. Я принесла особого рода жертву, о которой неоднократно сожалела; однако не могу знать, быть может, мне следовало быть там, чтобы попытаться сделать ее христианкой. Возможно, Бог отправил меня к ним именно для этой цели.
O нет, мы никогда не снимались вместе. Она всегда говорила, что, постарев, ощущает себя нефотогеничной. А я сама никогда не снимала себя. У меня есть фотографии, оставшиеся от молодых времен, но за последние двадцать лет ничего нет.
O да, мы были с ним добрыми друзьями.
Он рассказывал о своей работе, о своих произведениях, о том, как они жили в Калифорнии, рассказывал о цветах… еще он любил кошек и интересовался всякими мелочами. Он мог создать целый разговор из любой повседневной мелочи. Никаких великих идей, никакой философии; обыкновенные житейские дела и вопросы. Я рассказывала ему о своей жизни в Южной Америке, a потом он целый час толковал о какой-нибудь мелкой подробности из моего собственного рассказа. Удивительный был человек. Очень терпеливый, все понимающий, достойный самых теплых слов… таким был Фрэнк O’Коннор.
Теперь мне трудно вспомнить какие-нибудь подробности. Это было давно, но он любил… он просто любил Калифорнию. Ему было там легко и свободно; он тесно соприкасался с природой и жил, так сказать, на вольном воздухе. Он часто рассказывал об их калифорнийском доме, о своих тогдашних занятиях, о своем саде и деревьях и так далее. Так что не думаю, что ему было хорошо в нью-йоркской квартире, но то, что было нужно ей, было нужно и ему.
Фрэнк О’Коннор… я не знала более замечательного мужчины, чем он — до самых последних дней, когда, как мне кажется, он страдал от болезни Альцгеймера, затронувшей его память[317]. Однако он, как мне кажется, радовался, очень радовался жизни до того момента, когда в результате своей болезни перестал понимать, кто он такой.
Это был добрый, благородный, чуткий человек, не знакомый с приступами гнева. Как личность он очень располагал к себе. Рядом с ним было очень уютно. Более доброго человека я не знала. Он мне очень нравился. Он чудесно относился ко мне. Удивительный был человек, по-настоящему восхитительный. Подлинный джентльмен.
Мы были хорошими друзьями. И когда ему хотелось поговорить или он бывал чем-то расстроен, то обращался ко мне. Думаю, что ему тоже было уютно в моем обществе.
Он любил музыку. Хорошую музыку, классическую. Они часто слушали русскую музыку.
Да, классическую. И какую-то народную, русскую народную музыку, танцевальную.
