Его устраивал Алан Гринспен[175]. Помню, на нем присутствовали Роберт Блейберг, издававший журнал
Она всегда умела сказать что-нибудь интересное. Это она предложила Алану Гринспену пригласить меня. Должно быть, все это происходило тогда, когда я учил ее играть в шахматы[176].
Им я был всего лишь один вечер. И я был тогда не просто шофером, но очень
Она что-то уподобила «интеллектуальной шахматной партии». Метафорой этой она пользовалась неоднократно, и однажды я спросил ее, знает ли она о том, что я неплохо играю в шахматы. Она ответила: «Не знаю», и я сказал: «Айн, играть в шахматы достаточно интересно. Не позволите ли вы мне показать вам, насколько интересным может быть такое занятие? Познакомившись с шахматами, вы станете по-другому относиться к этой игре». Она ответила: «Интересное предложение. Я согласна». И мы приступили к делу. Она говорила мне, в какое время к ней можно прийти, после чего мы садились, и начинался урок. Сперва я показывал ей ходы, потом проигрывал партии за обе стороны и, наконец, начал объяснять ей, почему делаю разные ходы. Потом мы разыгрывали партию, и я рассказывал ей, чем плох или хорош тот или иной ход.
Был такой случай, очень забавный с моей точки зрения. Вот эта женщина, поставившая философию с ног на голову, даровавшая миру единственную объективную философию и создавшую сложнейшие в мире умственные интеграции. Я показываю ей шахматные ходы, условности, которым при желании легко может выучиться любой желающий, и тут она говорит мне что-нибудь вроде: и как вы можете держать все это в памяти? И об этом спрашивает меня она, сумевшая увидеть то, что за всю историю рода людского не сумел увидеть ни один человек. Я ответил ей: Айн, эти ходы увидит любой сколько-нибудь грамотный шахматист. Это нетрудно. Тогда она сказала: «Мне казалось, что это хороший ход, потому что, пойдя на эту клеточку, я нападаю сюда, но вы потом показываете мне, что если я пойду туда, вы пойдете сюда, и так без конца!» Я ответил: «Айн, поверьте, конец есть. Есть, потому что я не гроссмейстер и способен удержать в памяти только определенное количество ходов, но даже гроссмейстеры могут рассчитать партию на некоторое, пусть и большее число ходов»[177]. Она отреагировала совершенно по-детски. При всем своем колоссальном интеллекте она была потрясена тем, на что я способен, хотя собственные ее достижения попросту взрывали мой мозг.
Она не проявляла особого интереса к шахматам, к тому, чтобы по-настоящему овладеть этой игрой, и ей не с кем было практиковаться. Я предложил ей в партнеры Фрэнка. Однако она усомнилась в том, что ему будет интересно это занятие. Ну, а хорошим учеником без практики стать невозможно.
Мне показалось, что она стала чуть более сдержанно говорить о шахматах и не так часто пользоваться фразой: «Интеллектуальная шахматная игра». Впрочем, она действительно уважала эту игру, что следует из ее реакции.
Однажды она захотела сыграть в скрабл, в который, очевидно, часто играла с Фрэнком. И за игрой никогда не увлекалась ходами, позволяющими утраивать слово; она конструировала свои слова ради удовольствия совместить их. Смысл этой игры не в стратегии, но во владении темой. Айн умела добиваться высот во всем, на что обращала внимание.
Я собирал марки еще подростком, и у меня набралась коллекция американских и зарубежных марок, и предложил ее ей. Она ответила: «Но, Ларри, это же целая коллекция марок — я не могу принять ее. Вы не должны отказываться от коллекционирования». Я ответил: «Но я готов это сделать. Марки меня в отличие от вас больше не интересуют. Коллекция мне больше не нужна… прошу вас, возьмите ее». Что она и сделала.
