Тогда компьютеров-персоналок не было. Если были, то не в СССР. Это сейчас – информатика, компьютерная грамотность… Тогда я даже не знал толком, что это такое. Была у меня гордость советской промышленности портативная механическая печатная машинка «Эврика». Делали ее где-то в Прибалтике, но надёжности вполне туркменской – сплошные поломки, и даже когда механизм в порядке, печатала она погано – одни буквы жирные, а других почти не видно. Зато звук издавала громче крупнокалиберного пулемета. Отдал я ее Студенту, так как с конкурсной работой на этот год было покончено, и хлам этот до следующего года не был мне нужен. У Коли завалялись старые очки, в которые аптека Академии по ошибке поставила слишком сильные линзы. Еще Коля у нас на младших курсах числился бытовиком – внештатным бельевщиком и парикмахером, поэтому у него осталась здоровая алюминиевая расческа с надписью на острой ручке «МО Военторг ц. 12 коп». Студент нацепил Колины очки, засунул мелочевку на дно портфеля, сверху набил его «научными» трудами, подхватил под мышку машинку и пулей вылетел из комнаты.
В субботу вечером мы пришли по указанному адресу. Звоним в лакированную дверь из мореного дуба. Кто-то долго и внимательно смотрит через глазок, потом дверь распахивается. На пороге стоит сияющий Студент, из кухни пахнуло ароматом жареного мяса. Похоже, адресом не ошиблись, нас тут ждут. Входим. Ну и обстановочка… сильная, в общем, обстановочка. Смесь Юсуповского Дворца до пожара с Эрмитажем в миниатюре. Студент радушно приглашает пройти в зал. Садимся за стол черного дерева. Студент быстро накрывает стол импровизированной скатертью – вынесенной из нашей общаги простыней от родной курсантской кровати. На простыню выставляются горячительные напитки, холодные закусочки (консервированная литровая «Солянка с пряностями» за двадцать две копейкии и маринованные развесные огурчики по восемнадцать копеек килограмм), затем горячее (картошка в мундирах и здоровая сковородка жаркого из говядины с черносливом – Валеркин родной крымский деликатес).
Подождав минуты три, пока мы отойдем от увиденного и дернем по первой, Валера начинает с правил поведения: «Курить только на кухне, обстановки руками не касаться, в шкафы не лазить, предметы с места на место не двигать. Где что стоит, у меня до миллиметра измерено и в эту тетрадку записано. Пожалуйста, уважайте труд товарища и без надобности бардак не устраивайте. А пока вы есть будете, я вам мою квартиросъемную историю расскажу».
Значит так, поехал я на дежурство в обсервационный роддом на проспекте Газа. Помните этот гадюшник, где зэчки, сифилитички и туберкулезницы рожают, а персонал на одну половину из грязно-белых халатов, а на другую из зеленых юбок МВД состоит? Это единственный роддом, где я на правах полноценного дежурного врача, а не сопляка-«крючкодержца». Делаю с тетками все, что сам посчитаю необходимым. Среди персонала – полное доверие и уважение, среди рожениц – вообще почет! Они меня больше своих штатных врачей любят, особенно зэчки, за то что не хамлю, вежлив, помогаю как могу, новокаина на их рваные письки не жалею. На дверях и окнах там решетки, а мне плевать – меня не тюрьма, а акушерство-гинекология интересуют. Заразность же контингента я просто игнорирую.
Так вот, поступает ко мне в дежурство роженица. Молодая зечка, всего восемнадцать лет, но уже с туберкулезом, заразная – ТБК-положительная, микобактериями так и сыплет, беременность за шесть месяцев, сильно избита сокамерницами. Плод мёртв, роды в ходу. Решаю не кесарить, а вытянуть естественным путем с лёгкой помощью окситоцина и поляризующей смеси. Чуть родовые пути подколол анестетиком, чтоб ору не много было, и давай-давай, родимая, работаем! Баба в сознании, плод мелкий, положение правильное, рожает без осложнений. Я с ней парой слов перекинуться успел. Истощение у нее. Говорю ей – я тебе, родная, кровопотерю припишу побольше, чем на самом деле, а там можно и температурный лист слегка подправить. Полежишь у нас дней десять-пятнадцать, а повезет, то и двадцать-тридцать. За это время постарайся отожраться. Есть родственники в Ленинграде? Здесь хоть на тюрьму похоже, но не тюрьма – передач передают столько, сколько принесут. Давай, вспоминай телефон, я позвоню. На родные лица без свиданки из окошка полюбуешься.
Баба родила считай, всухую, без слезинки, а тут в рев. Есть у нее один родственник, дядя родной, и телефон его знает, да только уверена, что не придёт он к ней. Уж очень он большой пост занимает, да и к тому же постоянно по заграницам. Ладно, давай номер, мое дело маленькое – позвонить. Монетку-двушку на телефон-автомат не жалко. Я всегда звоню из автомата, звонки по «лично-зечному» на Газа не приветствуются.
