Разобрали поклажу. Манилка вел, пробивая собой глубокую колею, Мураш и четверо с ним, самые сильные, замыкали. Спускаясь, потели; шатались, осклизывались, падали — мокрые и горячие. Кто-то к середине спуска уж и вставать не хотел — тех били. Долго провозились с веревочным спуском, но там и сам Манилка другим манером не прошел бы — высок был обрыв. И спустились почти до конца, и даже ночь не помешала б делу, да только вот в самом конце молодой пешка-урус Котейка сплоховал: то ли палка такая непрочная попалась, то ли что — а сорвался он вдруг и молча, никто и не понял ничего, головой вперед по проторе шагов десять пронесся, зацепил троих — и прямо в комель кривой сосны пришел. Ну, собрались. Котейка не дышал, голова сбилась набок, глаза изумленно видели что-то совсем иное. А с зацепленным им десятским Лепом худо оказалось: правая нога повыше щиколоток хрустела и быстро надувалась, и что тут скажешь: отходил свое Леп надолго, как бы и не навсегда.
Мураш — и прочие рядом — посмотрел вверх. Склон нависал, как стена, пропадая в черном небе. Только что спустились оттуда, а уже не верилось.
Умные мамуки на полпути к дому…
Вдвоем нести по ровному — не дотащить живого: долго, замерзнет. Значит, четверых отряжать. А наверх втащить — и шестерых мало.
Четверть сотни уйдет, врага не повидав…
— Жалей меня, Мураш, — ясно сказал Леп. — Или давай, я себя сам пожалею…
Мураш молча сел рядом с ним, взял за руку. Твердая была рука…
— Да, — сказал он. — Прости, Леп.
— И ты меня прости… Мое жало только возьми. Потом себе оставь. Получится — женке вернешь. Не получится — и то ладно.
— У тебя жива еще?
— Жива… Крепкая жи€ла, из горынычей.
— Помню ее. А мои все…
— Знаю, Мураш. Передать им что?
— Скажешь, скоро свидимся. Пусть не скучают.
— Ладно…
Мураш принял жало Лепа, поворочал в ладони, привыкая. Рукоять была костяная, шершавая, ухватистая, клинок — трехвершковый, трехгранный, чуть изогнутый, с детский палец толщиной, на конце сплюснутый и отточенный, у основания загрубленный, чуть зернистый; древняя вещь.
— Еще от прадедов, — подтвердил Леп. Он лег поудобнее, повернул голову в сторону. — Да, чуть не забыл, — приподнялся. — Брательника моего встретишь, Миху, так передай: проклял его отец наш по-черному, пусть знает. Но сам не убивай.
— Постараюсь, — сказал Мураш.
Он приложил острие жала к шее Лепа между напрягшимся щетинистым кадыком и углом челюсти — и мгновенным движением снизу вверх воткнул клинок на все три вершка, не зацепив ни косточки. Леп даже не вздрогнул, только потянулся смертно и тут же обмяк. Одна капелька крови выглянула из звездчатой ранки…
— Доброй охоты, Леп, — сказал Мураш. Встал. Оглядел своих. — Радек, Креп, Барма — прикопайте ребят и догоняйте нас. Лежка будет под склоном.
Костры — пусть не костры, а собойные очаки — распалили, грелись. Густой ельник скрывал все.
Выбиваешь под елкой яму, ежели надо — сверху еще следаками да лапами прикрываешь. Уже тепло. Свечечку поставить — совсем тепло. А собойный очак — это котелка такая с трубой насквозь, еще и перегородкой пополам деленная, в трубе шишечки-палочки горячо горят, в котелке юшка да каша булькают, — с ним вообще хоть помовню устраивай. А и устраивали иной раз, бывало — но не сегоночь. Половина сотни вон спит уже, силы все кончились, половина с голодухи уснуть не может, кашку ременную ждут. По три ремня вяленой конины выдал Сирый на брата, а что там тот ремень? — уж давно плесень одна. С крупой не лучше. Ну да оно ладно, разживемся…
Закончил обег лежки Мураш, в свою нору забрался. Манилка спал и посапывал, Барок сеч-ватаган оселком доводил, хотел, наверное, чтоб волос на лету вдоль сек, а девки обе очак облегли с двух сторон да варево заговаривали. И то правда: пахло как-то иначе.
Знал давно Мураш, выучил назубок, как правеж: не хлебать с голодухи да с усталости враз, а — малыми глоточками, с расстановкой. Знал-то знал, а тут не смог перестоять: в два проглота свою долю смел, пот вытер — и как потонул.
Не слышал ничего.
… — А как же ты гельвский-то выучить сумела?
— Да так. Слово за слово. Он простой, гельвский. Это они с нашими речами мучаются. Даже средьземный — уж чего проще, правда? — и то знают еле-еле. Хотя опять же — зачем он им? Кому надо — те гельвский пусть учат…
— Я про другое, не про то. Тебе не… не противно было?
— Нет. Язык-то при чем? Мне и сейчас не противно было бы. А сами гельвы… они мне тогда нравились даже. Такие… необычные. Потом уже поняла, что сквозь людей смотрят. А поначалу думала — красиво, тонко, рьяно. Дура была. А потом вообще война началась. Мы ж еле выбрались тогда…
— А почему они нас за людей не считают?
— Наверное, им так проще. Еще и войны не было, а уже пошло: уруки — чудовища, мясо сырое жрут, не моются, в шкурах ходят… ну и еще чего хуже… На нас с сестрой специально глазеть приходили: когда же мы звериное нутро покажем?
— А почему «уруки»?
