Чумазое, страшное, костистое лицо, не понять, муж или баба. Или девка?..
— Нет, — сказал Шелепка. — Сама померла.
— Вот как? — Мураш выпрямился, вернул маслечник. — А бывает, что не сами?
Шелепка посмотрел на него, не ответил, загремел в бубенец. Скоро прибежали, волоча ноги, сторожи. Их то было дело.
— Идем, — сказал малыш.
Царь Уман сидел за столом, с ним тысяцкий-городовой Босарь, тысяцкие-полевые Уско и Мамук, ключник Сирый и еще человек пять, которых Мураш не знал.
— Чего так долго? — хмуро спросил царь. — В другой раз за смертью тебя пошлю…
— На мертвечиху наткнулись, — сказал малыш. — Я и подумал: а не упыри ли снова, часом? Пока осмотрел, то, се…
— То, се… — передразнил царь. — И что оказалось?
— Не упыри. Сама. С гладу-холоду…
— Ясно. И упыри не потребовались… Ладно, Шелепка, иди пока. Спи. Нужен будешь, разбудят. А ты садись, десятский, пей-веселись, угощайся…
Угощение стояло самое царское: в серебряной плетенице разварная репа, в хрусталях — седьмая водица на медке. Мураш подцепил краюшку репы, стал жевать. Царь ждал. Мураш сглотил, ложку отложил, рот шитым утиральником утер — показал, что сыт безмерно.
— Мураш, значит… — сказал царь. — Тот ли ты Мураш-десятский, который посольство наше перед войной в роханскую землю сопровождал?
— Да, царь. Тот самый.
— Земли роханские помнишь?
— Помню, царь.
Хотя — чего там особо помнить? Степь, она как стол скатертный…
— Тогда слушай, тот самый Мураш.
И Мураш услышал.
Не даром дался Брянь-городец. Нагло полезли гельвы да рохатые людишки в первый приступ — тут рога-то им и пооббили. Кто за стену перебрался — ни один не ушел, а троих вообще на языки взяли. Один рохатый на смертный испуг слаб оказался, все сказал, что ни спросили. И после, когда обузом из горящего городца уходили, девкам дали слова его запомнить…
Стало быть, гельвы — они и рохатым уже поперек глотки вошли. Царям дерзят. Бытуют наособицу. Рохатые, пусть и враги, а обычай добрый степной имеют: нажитым делиться, за щеку не прятать. Гельвы ж не будь дурни: брать-то братское с охотой берут, а свое жилят крепко, за высокими стенами да под охраной.
В Моргульской долине сейчас болото стоит непролазное, а со дня на день вообще паводка ждут. Потому для военного огородца, что по эту сторону долины, запасы возили два месяца. И по гельвьему доброжмотству большая часть запасов держится укромно, в лесу за засеками да на деревьях. И место этого укрома пленник знал — и назвал…
Разное там. Много. А главное — возов двадцать гельвских хлебов, которые русы прозвали «вечными». Один человек на плечах в походе стодневный запас нести может, не утомляя ни спины, ни ног. А там — двадцать возов.
— Ты понял, Мураш?
Мураш еще не понял. Он считал, загибая в уме пальцы. Возы наверняка гонорские, бычьи запряжки, других возов в закатных обузах не видел он ни разу. Этих стодневных запасов на каждом будет по пять сотен, а то и по шесть. И если двадцать возов, то это получается… получается…
А ведь стоднев — он на здоровенного воина рассчитан, да так, чтобы сил у него не убывало, а прирастало. Бабам же и ребятишкам — считай, вчетверо с хвостиком получится.
Там, глядишь, и солнышко-Ра вернется. Урожай уродится. Хоть бы репа та же, ей много ли надо? — не ведро, а воды ведра…
— Так, — сказал Мураш. — Я понял, царь. Сколько людей дашь?
— Ничего ты не понял, торопун, — покачал головой Уман. — За хлебами другие пойдут. Твое же дело будет — огородец на долине взбаламутить и за собой увести. Зря я тебя про роханские земли пытал?
— До роханских земель не дойти, — сказал Мураш. — До Итиля — и то вряд ли.
— А я тебя не заставляю туда идти, — сказал царь. — Я тебе туда идти разрешаю. Если припрет. Есть такой пограничный рохатый князец Улбон — он вас и примет, и не выдаст. Ясно теперь?
Мураш помолчал.
— А что, царь, — сказал он наконец. — Пожалуй, что и ясно. Так сколько людей дашь?
— Много не дам, и не надейся. Зато дам лучших…
