В клетке, одетые в шкурье, сидели мужчина и женщина. Вернее, мужчина стоял, вцепившись в прутья…
— Беляна, — сказала изумленно Рысь. И ударила воплем: — Беляна!!!
Все посмотрели на них. Все, кроме той, что сидела за прутьями.
Каллариэль что-то сказал стражам, и Рысь подвели к самой клетке. Мураш пошел следом, его не удерживали.
Да, Беляна. Волосы сгорели и брови. И в глазах уже не смерть плавает, а тупость, безумие и злоба. Как у дикой свиньи…
Мураш сделал несколько шагов, чтобы увидеть лицо второго. Споткнулся от узнавания.
Это был Мамук. Тысяцкий Мамук. То же безумие в красных глазах, голова перетянута ремнем…
Значит, ходили за припасами. Ходили! Значит, не даром мы… и свою часть дела мы сделали, а все прочее — как боги решили, так оно и есть. Так оно и есть…
— Пойдем, — сказал Мураш Рыси. Та кивнула.
Они пошли на толпу, и толпа послушно раздалась.
Рысь остановилась на миг, присела. Подобрала с камней полураздавленную мягкую булочку, повернулась — и бросила в клетку, как раз на колени сидящей Беляне. Та подхватила хлеб, вцепилась зубами.
— Вот теперь пойдем, — сказала Мурашу. И усмехнулась.
Они отошли шагов на тридцать, когда сзади закричали.
— Это было бессмысленно, — сказал каллариэль, — не эта женщина, так другая… Таких клеток будет много. В каждом большом городе. А потом их повезут по небольшим…
Рысь уже привычно перевела, и Мураш кивнул:
— Не сомневаюсь.
— Я не понимаю вас, — в голосе каллариэля вдруг прозвучали какие-то человеческие нотки. — Вы не просто побеждены, вы уничтожены. Обесчещены навсегда. Но ведете себя так, словно ничего этого нет…
— Объясни ему, — сказал Мураш — и откинулся к стене. Каллариэль пришел вместе с ними в их камеру, дверь осталась открыта, за дверью держалась стража.
Он, собственно, не знал, что говорит Рысь. Может, вплетает ему какую-нибудь древнюю легенду. Про царевича Игошу, который отомстил за смерть отца, всего лишь войдя с обнаженным мечом в дом дяди-убийцы — его зарубили на пороге, а потом понемногу поубивали друг дружку… Попробуй им объяснить, что в итоге, победив, они проиграли? Они проиграли сейчас и будут проигрывать впредь. Даже если они завоюют весь свет. Весь свет — все то, что есть за окоемом.
Дальше-то что?
Чтобы разбить нас, они громоздили ложь на ложь, нарушали договоры и запреты, били в спину. Они изуродовали мир и наплодили в нем чудовищ… не задумавшись даже, что заменяют его, этот мир — древний, сложный, непонятный и довольно страшный, который им мешал, их не устраивал, — новым, они его на ходу лепили, стараясь подрезать все под себя, но это то же самое, что строить дом, живя в нем, или кроить и шить кафтанец прямо на себе… мир с иной магией и с иными законами, которых они сами толком не знают и по высокомерию своему узнают не скоро. Сто лет они будут урукхаями пугать непослушных детишек, а потом эти детишки начнут играть в урукхаев, а потом урукхаи соберутся где-то в тайном месте и растворятся в ночи — поначалу только для того, чтобы нападать сзади и разрывать когтями горла…
Ты старый, каллариэль, и знаешь, наверное, в сто раз больше меня, и видел всего раз в двести больше — но самых простых и понятных вещей ты не понимаешь. Ну, извини.
— Что будет с этим… твоим? — спросил Мураш.
— Не знаю, — вздохнула Рысь. — Не убьют. А там… Мать выручит. Мать у него почти что при дворе.
Она помолчала.
— Я этот яд вообще-то выкинуть хотела, чтоб Хеля не подводить. На него одного подумали бы — в любом случае. А тут… все вдруг как-то само собой получилось. Я даже и подумать ничего не успела…
— Как в бою, — сказал Мураш.
— Ага…
Слобода кончилась, дальше расстилалась каменистая пустошь с какими-то старыми развалинами, заросшими плющом.
— Я вот тут… — Мураш прокашлялся. — Не обвенчаться ли нам? Чтобы там… ну… не порознь? А?
— Только чтоб не порознь? — тихо спросила Рысь.
Мураш опять прокашлялся.
— Не только. Давно уже… мила ты мне и люба. Вот… я это сказал. Будешь моею?
— Буду, Мураш. Мил ты мне и люб. И перед лицом…
Она вспомнила, что от богов они отреклись, и замолчала. Тогда Мураш взял ее за руку, переплел пальцы, и дальше они пошли, как муж и жена.
Их убили на пустоши, как бешеных псов: растянули железными крючьями и медленно удавили, накинув на шеи проволочные петли.
Не печалься — все будет хорошо на этот раз.
Говорят, его видели где-то по дороге в Дамаск.
Сначала не было ничего. Затем внутри проснулось и щелкнуло — робко, испуганно. И сразу стихло. Но через секунду заворочалось опять — набирая обороты и приводя в движение все вокруг. Окружающий мир с трудом ожил и стал наваливаться со всех сторон, но был при этом невыразимо отвратителен. В груди давило и дергало, какой-то разболтанный поршенек стучал изнутри по корпусу, словно пытался пробить грудную пластину и выскочить наружу из опостылевшего масляного нутра. По конечностям дергаными волнами расходилась мерзкая вибрация, с которой нельзя было ничего поделать.
