Мураш согласно кивнул. Зря он кивнул, в голове что-то болталось тяжелое, острое — и за все цеплялось.
— В плену мы, — одними губами шептала Рысь, прильнув. — Ты да я. Остальных, говорят, побили всех. Как — не спрашивай, не знаю. Нас зачем-то держат. Я тебя и узнала-то с трудом, обожжено все…
— Пить, — все-таки шепнул Мураш.
— Сейчас…
Рысь поила его так: набирала в рот воду где-то далеко, возвращалась — и приникала к его разбитым и сожженным губам. Раз за разом.
Потом рассказывала.
Самою Рысь и людей ее выследили и нехотя сдали рохатым здешние поселенцы исконные, итильцы. Живыми не всех взяли, троих только, и стали конями на части рвать, одного порвали, Митошку, а тут нате — разъезд роханский. Препираться стали: дескать, велено было живыми, живые нужны. Поделили в конце концов: Рысь поперек седла бросили и увезли, а Лутик-Двупалый остался — и за себя платить, и за нее.
Везли через переправу — долго.
Вот, сидит теперь здесь, в темнице крепости Рамаз, и не знает ничего — ни сколько дней прошло на свете, ни пало ли Черноземье, — ничего. Вчера приволокли ей и бросили связанного и обожженного человека: выхаживай, мол, — и Мураша она распознала не сразу, а единственно по бреду. И раньше, в ночевках, и сейчас — звал он Вишенку…
У Мураша застыло сердце, о другом и думать забыл. Вишенка, младшая доченька, пропала этой зимой, и не видел он ее мертвой, как всех остальных своих чад и домочадцев. Значит, жила она в нем, раз он с нею разговаривал.
Не сразу, но начал Мураш шевелиться, потом вставать. Стыд его подгонял.
Глаза не разлеплялись, и промыть не получалось никак. Так и тыкался в темноте. Но руки и ноги были уже почти свои — разве что дрожали. Холод бил его.
Рысь помогала, обмывала горелые места водицею. Много было горелых мест. Он не стонал, она стонала.
Есть давали сырой кислый хлеб и непонятную хлебню. А сколько раз в день давали, понять не получалось, то же и Рысь говорила — ни малейшего окошечка нигде, весь свет от малого медного маслечника на столе. Но и этого света Мураш не видел, только чувствовал правым виском.
Как-то лязгнули замки, и Мураша скрутили, навалившись скопом, — будто был он не лядащий да слепой недобиток, которого воробей крылом свалит да мышака в подпол утащит, а тарский батыр, семью мясами откормленный; свалили, помяли и взяли в железа. Рядом, Мураш ухом слышал, так же мяли Рысь…
Так же, да не так: билась Рысь крепко, и кто-то кряхтел и икал от боли. Потому и месили потом Рысь ногами, жутко дыша, пока кто не заорал по-гонорски: «Хватит!» Тогда перестали, отошли. А то бы убили.
Гнали их куда-то вначале по затхлому, после — по свежему воздуху. Дождь падал, пах травой. Завели в помещение, жаркое, мокрое, склизкое. Железа не сняли, одяг ножами порезали, велели мыться. Мылись под гогот.
Дали накинуть какое-то хламье. Погнали дальше.
Когда запахло пережженным зерном, Мураша усадили на низкую скамью, и чьи-то твердые тонкие пальцы, похожие на жучьи лапки, стали ощупывать его лицо. Что-то сказали по-гельвски, Мураш не понял, пожал плечами.
— Она сказала: «запрокинь голову», — голос Рыси он узнал, хотя мог и не узнать, сквозь такую боль голос тот протискивался.
Мураш запрокинул голову, снова с трудом вытерпел прикосновение жучьих лапок. Потом правый глаз словно вспыхнул — боль была синяя, холодная, острая. Он зарычал и попробовал зажмуриться, но твердые пальцы-коготки разодрали его веки. Свет хлынул туда, где давно уже не был.
Что-то яркое и мутное виделось ему, и плыли свекольные пятна.
— Она говорит, все почти хорошо, — издали донесся голос Рыси. — А другого глаза у тебя просто нет, вытек он, — добавила Рысь спустя.
В глазу темнело не скоро, пятна собирались в лики, но так и не успели собраться: погнали Мураша с Рысью дальше. Лекарка гельвская дала Мурашу тряпочку, пахнущую смолой, ее он и прикладывал время от времени к глазу, который и слезился, и гноем сукровичным тек.
Рысь неузнаваема стала, лицо разбито все и искровавлено, и нос порван. И тоже одноглазая, второй затек черной гулей, даже щелки не видать. Но целым глазом синим — усмехается.
Посадили в закрытый возок, повезли. По звуку колес судя, по каменному тракту везли, а значит — в Монастырит. Ехали молча, о чем поговорить можно, когда с каждой стороны по стражу — сидят, подпирают?
Скучен был путь.
Однако ж доехали.
Когда сказали, что привезли их на суд, Мураш аж засмеялся-закашлялся. Суд! Выдумать такое…
Но вот — поди ж ты. В каморе заперли, но в теплой, с окошком зарешеченным, и еды дали забытой: каши трехкрупенной с маслом и взвара горячего. В отхожее место водили. Еще раз вымыться заставили, теперь уже порознь, и не торопили никуда, и щелоку дали не едкого — но вот одяг оставили лохмотный, хотя и чистый.
В окошко видна была стена Монастырита и башен несколько. Солнце, привычное уже, могло и заглянуть на закате дня.
Так и оказалось.
Но вот как раз когда «Ура!» шепнули Рысь с Мурашом, пришел гельв.
Говорил он по-черноземски верно, хоть и медленно, и слова ставил не так, как обычно их ставят люди. Но понять его можно было легко.
