Сказал гельв, что заключены они в крепостце, нарочно выделанной для воев, воинскую правду преступивших. И каждый ждет суда по делам его, и многие ждут уже и по два года, и по три — это из тех, кто под стены Монастырита ходил с Уроном покойным. Хотел Мураш спросить, их-то за что держат, но не стал — плохо мысли ворочались, блевотно становилось от малого напряга.
Но их вот, Мураша и Рысь, судить будут скоро, потому что вина их проста и непременна. И все равно по законам гельвским даже таким татям положен судный защитник, вот ему и выпало быть.
Зовут его Хельмдарн.
— Забавно, — сказала Рысь раздутым языком сквозь щербленые зубы и губы, которые шевелиться не хотели. — Надо же было для такой глупости нас сюда волочить да еще подкармливать…
Гельв Хельмдарн принялся объяснять, что нет ничего выше закона, и Мураш по дыханию уловил, что Рысь объяснений не слушала, а готовилась сказать что-то вклин. Набрала воздуху.
— Тебе защищать нас велели — в наказание или в честь? А, Хель?
И гельв оборвал свою речь. Горлом свистнул.
— Так это ты? — прошептал он.
— Я. Что, не пригожа?
Гельв вскочил, подбежал, наклонился.
— Не может быть… Ты.
И снова сел, весь белый, дрожа губой. Глаза обиженные, огромные, со слезой внутри.
Ничего Рысь после не рассказывала, да Мурашу рассказов и не надо было, как-то оно все само собой узналось: любовь у нее была с этим парнем, да такая, что человека живьем в тонкий пепел сжигает. И когда порушилось все, когда их, как сцепившихся котят, друг от дружки оторвали, внутри гореть продолжало…
У гельва у этого — тоже.
Никак не мог сейчас Хельмдарн поверить, что та давняя его печаль — и есть вот эта страшная заскорузлая череполикая урукхайка с топором в правой руке и с сечом в левой, и по колено в крови. Потрясло его.
Но взял гельв себя в руки, не сразу, но взял. Для суда нужно было найти оправдание действиям подсудимых…
Негоже нам оправдываться, сказал Мураш, да и перед кем? Мы от богов своих отреклись, так чем ваш суд нас может пронять? Да и нет у вас над нами суда, как нет у детей права судить стариков — огней и мук очистительных вы не прошли. Но если хочешь послушать, так слушай…
И голосом скрипуче-ровным, как санный путь, стал рассказывать про день, когда взорвалась Ородная Руина, и как потом перебирали руками распавшиеся дома в восходных, особо пострадавших городцах и слободах Бархат-Тура, доставая мертвых и обожженных, и редко когда целых; как видел сам, своими глазами, запечатленные на кирпичной стене тени сгоревших в той чудодейной вспышке; как ушло лето, и не стало урожая на черноземных полях, когда-то кормивших все левобережье; как пал скот, пали кони и стали падать люди; как ходят черные бабы по развалинам и роются, а что ищут, не говорят; как ездил он разбирать вину между тарскими племенами и востоцкими, потому что кто-то вырезал стойбища сначала одних, а потом других, везде оставляя слишком много слишком явных следов…
— Хватит, Мураш, — сказала наконец Рысь, еле шевеля губами. — Видишь, Хель заскучал…
Тот посмотрел на нее. Что-то сдвинулось в глазах, как бы моргнуло, хотя веки не шевельнулись.
— Да, — сказал он наконец. — Месть. Наверное, я понимаю…
— Это не месть, — сказала Рысь. — И ты ничего не понимаешь.
На следующий день он пришел рано, принес корзину из белой лозы. Мурашу казалось, что внутри тоненького гельва что-то гудит-звенит, как пчелиный рой.
В корзине были сладости в основном — наверное, вспомнил, как угощал любу в монастырицких розовых чайных. Рысь засмеялась; точнее, можно было догадаться, что это она так смеется.
Но пирожное съела. Наверное, чтобы не обижать.
— Что тебе будет за нас? — спросила.
— Не знаю, — сказал Хельмдарн по-черноземски. — Будет зависеть от суда. Как пойдет суд. Что он решит. Рассказывайте мне… хоть что-нибудь.
Но вместо этого говорил сам. Что сотню Мураша опоили сонным зельем, заправив им колодец. Много колодцев в округе было им заправлено. Бесчувственных, покидали всех в амбар и амбар запалили с четырех углов. Правда, вытащили из полымя нескольких — Мураша вот и еще кого-то, — потому что подоспел малыш от
Но кого еще выволокли тогда и где они сейчас, Хельмдарн или не знал, или не мог сказать.
Остальные в огне проснулись…
Про военный городец на Морготской равнине и про укромы потаенные Мураш не спросил. Мог гельв и соврать.
Три дня так прошло; словно чего-то ждали. На четвертый — повели судить.
Перевязали чистым. Одяг поновее дали и плащи серые.
Вели долго: по лестницам, по переходам, потом через площадь. На площади ставили помост огороженный. Головы рубить, что ли?
Сыпал дождик, Рысь приостановилась даже, голову задрав, лицо под капли подставив. Ей даже позволили так постоять, потом подтолкнули, но не грубо, а почти по-свойски.
Завели в высокий зал, светлый, прохладный, по углам деревья в кадках, колонны вьюнами обвиты. Стол на возвышении поперек, два стола вдоль.
