Эмоции захлестывали Василису. Она чувствовала себя обманутой, поскольку не могла смириться с тем, что так непоправимо ошиблась в человеке, которому доверилась, с кем обсуждала личные тайны и делилась переживаниями. Она чувствовала себя покинутой, поскольку осталась совершенно одна, потеряла двух близких людей. Она негласно именовала себя маленьким предателем: с одной стороны, так слепо доверяла человеку, который лишил жизни ее подругу; а с другой – пыталась оправдать Аверьянова перед собой. Получалось скверно, но все же… Василиса не могла противиться этому желанию.
– Нервничаешь?
Колычева была так погружена в собственные мысли, что не заметила чужого присутствия. Вздрогнула и резко развернулась на голос.
– Точно как в нашу первую встречу, – Емельянов тепло и коротко рассмеялся. – Тогда я тоже тебя напугал.
– О!.. Прости. Просто волнуюсь, – нервно улыбнулась Василиса. – Совсем немного.
Роман понимающе кивнул, стянул с плеча ремень, и Василиса увидела скрывавшийся за его спиной черный футляр. Это был футляр для саксофона.
– Как и обещал – это твой подарок, – сказал Емельянов и ободряюще накрыл ладонью ее плечо, мягко сжал пальцы. – Не волнуйся. Я буду рядом.
Он ловко поднялся на сцену, оставив Василису одну. Пальцы крепче сжали футляр, а слезы обожгли щеки. Последний раз подарки дарил ей отец – давно забытые чувства смущения и искренней благодарности.
– Ты в порядке?
К Василисе подошел Зиссерман, который несколькими минутами ранее разговаривал с Игорем. Обстоятельства смерти Василевской выбили Матвея из колеи. Он тяжело переживал смерть сестры, хоть и приложил немало усилий, чтобы скрыть от посторонних свои истинные чувства. Но подробности, связанные с Аверьяновым и Вишневским, оказались непосильным грузом для него.
Василиса аккуратно прислонила футляр к сцене и тепло улыбнулась.
– Все отлично. Волнуюсь немного.
– Оно и видно. – Матвей протянул ладонь и разжал пальцы. – Мне это только что староста факультета живописи передал.
Медальон Василиса узнала без особого труда. Это был тот единственный раз в новогоднюю ночь, когда Соня показала подарок матери вблизи. Красивая, искусная работа, которой она очень дорожила.
– И ты… ничего не хочешь спросить? – осторожно поинтересовалась Василиса.
– О нет, – тихо усмехнулся Матвей. – Ничего не хочу знать. Мне эти подробности ни к чему.
– Переживаешь, что твое мнение о ней может измениться в худшую сторону? Что она не та, кого ты знал? – Колычева закрепила саксофон на ремне, затем сняла колпачок с мундштука и спрятала в карман. – Может, хотя бы сейчас перестанешь бегать от нее?
– Боюсь узнать то, что может лишь приумножить во мне чувство вины. Знаешь, я много думал. Вся эта история с Богданом… – Матвей шумно выдохнул и склонил голову, разглядывая носки брогов. – Я знал, какой он человек, и не сделал ничего, чтобы отгородить сестру от него. Просто… – Матвей раздраженно клацнул зубами, – я был так зациклен на себе и своих обидах, что не замечал очевидного и…
– Брось, – перебила его Василиса. – В случившемся нет твоей вины. В какой-то степени все, кто хорошо знал Соню и Бо… Аверьянова, в той или иной мере чувствуют, что причастны к этой истории и могли бы на нее повлиять. Почти уверена в этом. Я сама, знаешь ли, не исключение…
Подобные советы, произнесенные вслух, казались рациональными и логичными, но следовать им было сложно. Василиса знала об этом не понаслышке. Никакие слова и приободряющие жесты не смогут потушить полыхающий внутри пожар. До тех пор, пока он не выжжет все дотла, вылизывая каждый укромный уголок души, легче не станет. Даже тогда останутся тлеющие угли, что время от времени будут напоминать о случившемся.
Матвей молчал. Стоял напротив Василисы и невидящим взглядом смотрел куда-то перед собой. В какой-то умной книге Колычевой довелось прочесть, что время может дать отсрочку для исправления ошибок. Но что делать с ошибками, связанными с людьми, которых больше нет?
– Отдашь отцу? – решила прервать неловкое молчание Василиса.
– Что? Медальон? – Матвей рассеянно посмотрел на Колычеву. – Хах. Нет. Он никогда не любил ее мать. Не думаю, что эта вещь хоть что-то значит для него. – Губы дрогнули в легкой улыбке. – Оставлю себе. На память…
Василиса понимающе хмыкнула. Несколько долгих секунд она сомневалась, но все же решилась спросить:
– Ты открывал его?
Матвей замешкался, и Василиса тихо усмехнулась, кивнула в сторону медальона, что был сжат в его ладони. Зиссерман перевел рассеянный взгляд на свой кулак, постепенно разжал пальцы. Несколько долгих секунд он смотрел на памятную вещицу и не решался ее открыть. Медлил. Сомневался. Хотел ли он правда знать, что внутри?
Короткий ноготь вклинился меж двух половинок. Чуть надавил. Совиная голова легко поддалась, раскрывая две фотографии.
