Неведомое ранее чувство, такое несвойственное для Игоря, затопило сознание. Действуя исключительно на ярко вспыхнувших эмоциях, он шагнул вперед и заключил Коваленского в крепкие объятия. Чуть грубо, болезненно сжимая хрупкие плечи, прижал к себе и склонился, опаляя ухо горячим дыханием:
– Прости, что тебе пришлось пройти через это одному.
Коваленский, который все это время стоял словно вкопанный, ошарашенно уставившись в одну точку перед собой, вдруг отмер. Сомкнул руки за спиной Игоря, сжал в пальцах мягкую ткань рубашки и спрятал лицо в широком плече.
– Спасибо… Правда, спасибо.
Игорь шел усталой неторопливой поступью по пустому коридору, едва освещенному теплым светом бра. Он вновь сбежал от суеты и шумной толпы, что собралась на территории кампуса и не желала умолкать, взвывала каждый раз с новой силой, когда на сцену выходил очередной «одаренный», раздражавший Игоря до скрежета в зубах. Он не мог предаваться всеобщему веселью. Не мог заставить себя думать о чем-то столь обыденном и ничего не значащем. Это было выше его сил.
Крепкие пальцы небрежно освободили пару верхних пуговиц из петель, одернули ворот и обнажили медальон, что обжигал кожу расплавленным свинцом. Игорь тряхнул начатую пачку сигарет, подушечками пальцев постучал по дну, выбивая одну из них. Губы сомкнулись на пробковом фильтре. Дубовицкий чувствовал себя крайне опустошенным. Он искренне хотел, но не мог испытывать ненависти к Аверьянову. Не пытался анализировать содеянное им и, честно говоря, не желал ничего знать, оградив себя от подробностей.
Игорь ощущал горькое, тяжелое чувство вины. Странные мысли о том, что он был как-то причастен к произошедшему, роем вились в голове. Если бы он не оттолкнул Василевскую так категорично и болезненно… Если бы попытался дать шанс ей… им обоим… Если бы проявил больше понимания и заботы… Хватило бы у него смелости и сил идти дальше, крепко сжав в ладони хрупкую кисть? Может быть, катастрофы получилось бы избежать? Возможно, у Сони не было бы ни желания, ни времени интересоваться чужой жизнью. Эти нескончаемые вопросы разъедали сознание Игоря, словно азотная кислота.
– Кого я обманываю?.. – прошептал Игорь и тихо усмехнулся.
Зажигалка щелкнула, опаляя огнем сигарету. Глубокий вдох. Медленный выдох. Сизый дым просочился через нос. Игорь вошел в пустую мастерскую и запер за собой дверь. Прижался спиной к темному дереву, запрокинул голову, сжал в зубах тлеющую сигарету и устало прикрыл глаза. Щемящая тоска подступила к горлу. Воспоминания ярким калейдоскопом вновь и вновь всплывали в сознании, а боль, словно ядовитая змея, сильнее смыкала свои холодные кольца вокруг шеи.
– Черт… – прошипел Игорь и торопливо провел кулаком по щеке, почувствовав, как на языке вдруг стало солоно.
Игорь спешно оттолкнулся от двери и подошел к полотну на стене. Работа, которую он переделывал не единожды, забывая о здоровом сне. Картина, которую он написал, игнорируя техническое задание декана. Россыпь незабудок, ирисов, колокольчиков и… крупных небесно-синих полевых васильков. В тот момент он переживал гамму чувств: от холодной злости до душевного опустошения. Невзирая на сомнения и зыбкое чувство вины, Игорь понимал, что поступил верно, прекратив эти отношения. Эта истина, столь простая и горькая, помогала заглушить осознание потери. Игорь не желал обманывать самого себя. В этом просто не было смысла.
– Прости, Василек. – Ладонь накрыла медальон чуть ниже ключиц. – Я не смог полюбить тебя так, как ты того заслуживала.
Игорь сомкнул пальцы, крепко сжал совиную голову и резко дернул рукой. Замок сломался. Серебряная цепь юркой змеей скользнула по шее и повисла на ладони. Подарок, что являлся невыносимым бременем. Память, что не отпускала, тяжелым якорем тянула вниз. Вещь, которую он более не имел права носить.
Василиса стояла у сцены и сосредоточенно регулировала ремни на плечах. Она страшно нервничала, ведь это было ее первым выступлением, не считая нескольких школьных мероприятий в прошлом. В последний месяц Василиса много репетировала, но не столько ради победы, сколько из стремления занять мысли и не думать о произошедшем. Не оставляла себе свободного времени.
В тот вечер, когда Вишневский, а как позже выяснилось, Аверьянов, не вернулся более в свою комнату, Колычева поняла все без лишних объяснений. Где-то на периферии сознания она допускала едкую мысль о том, что Аверьянов был причастен к смерти Василевской. Однако не желала воспринимать ее всерьез. Словно запрещала себе думать об этом.
