Василиса подошла к музыкальному клубу. Дверь была чуть приоткрыта. Ушей коснулся незнакомый звук, напоминавший звон колокольчиков, но с более глубоким и резонирующим оттенком. Она сделала шаг вперед и робко заглянула в помещение – Емельянов стоял напротив массивного инструмента. Это был набор деревянных пластин разных размеров, расположенных горизонтально на металлических подставках. В руках староста держал палочки, головки которых были обмотаны нитками.
– Howdy![7] – неожиданно подал голос Емельянов и широко улыбнулся. – Красивая, правда?
– Это ксилофон? – осторожно поинтересовалась Василиса, подходя ближе. – Выглядит иначе.
– Нет, – тихо рассмеялся Роман и аккуратно прокрутил один из резонаторов вокруг своей оси, чтобы настроить нужную высоту. – Это маримба. – Емельянов стал легко постукивать по пластинам мягкой головкой палочки, проверял звук. – Давно ее хотел.
– Умеешь на ней играть?
– Я умею играть практически на любых инструментах, – без тени сомнения и лишней скромности ответил Емельянов. – У меня потрясающий слух.
– Сам себя не похвалишь – никто не похвалит, – прозвучало резче, чем Василиса того хотела.
– Глупышка, – беззлобно прошептал Емельянов, с улыбкой взглянув на Василису, словно и не услышал язвительной подоплеки в ее словах.
Колычева никогда не видела старосту в ином облике – он всегда улыбался, был приветлив и открыт к общению. По крайней мере, с ней. Его общество никогда не вызывало дискомфорта, а разговоры с ним не были обременительны. Василиса откровенно завидовала и восхищалась его умению быть таким располагающим и вдохновляющим.
– Давно ты знаком с Горским? – вопрос вырвался у Василисы раньше, чем она успела его обдумать и взвесить.
– О! – Емельянов усмехнулся. Пальцы его крепче сжали палочки, крупные вены на тыльной стороне ладони проступили явственнее. – Мы познакомились на втором курсе, когда меня назначили старостой факультета.
– Давно он является старостой академии? – Василиса села на высокий стул напротив Емельянова так, что маримба оказалась между ними. Она не знала, почему интересовалась Горским и что именно ожидала услышать о нем, но с того вечера что-то изменилось. И это
– С конца первого учебного года, – усмехнулся Емельянов и сложил палочки на деревянные пластины. – На самом деле это редкость, поскольку в качестве старост всегда выбирали максимально коммуникабельных людей, а Свят таковым никогда не был. Цель старшинства – направлять младшекурсников, помогать с учебой, следить за дисциплиной и соблюдением основных правил. Горский ненавидит все эти пункты.
– Правда? – Василиса искренне удивилась. – Я слышала от своего друга, что он очень ему помог с курсовой работой. Один раз они даже просидели всю ночь, склеивая какой-то макет.
– Он хорошист, – коротко кивнул Емельянов и оперся ладонями о маримбу. – Всегда и во всем следует правилам, каким-то установкам и бесконечным алгоритмам, будь это учеба, дружба, девушки или семья. У него утилитарный образ мышления – действует исключительно исходя из логики, не опираясь на чувства и эмоции. Всегда доводит дело до конца, не довольствуется полумерами. – Немного подумав, Роман добавил: – Перфекционист и эстет.
Василиса уловила в словах старосты неподдельное восхищение, чему значительно удивилась, но постаралась подавить в себе повышенный интерес к Горскому и всему тому, что его окружало. Она понимала, что отношения Святослава с другими старостами не представляли для нее никакой ценности, а задавать вопросы из праздного любопытства не желала. Не хотела, чтобы Горскому стало известно о ее неумелых попытках стать ближе. Одна лишь эта мысль вызывала в ней иррациональный ужас.
Емельянов немного стушевался, понимал, что, наверное, наговорил лишнего. Разумеется, он не раскрыл каких-то секретов, да и о таковых осведомлен не был. Несмотря на свои отстраненность и холодность, Горский не ставил вокруг себя и своей личности никаких барьеров. В большинстве случаев на вопросы он отвечал открыто и честно, поскольку не умел юлить и лгать. Возможно, именно поэтому многие не пытались идти с ним на сближение, опасаясь его излишней, чаще грубой прямолинейности. Емельянов был в числе этих людей. Он боялся переступить грань дозволенного и потерять то, что имел, – дружбу.
– Ты можешь помочь мне с выступлением на конкурсе? – неожиданно подала голос Василиса, нарушая повисшее между ними неловкое молчание.
– Что? – Емельянов удивленно взглянул на нее. – Ты ведь не хотела участвовать? Я много раз тебя уговаривал.
– Я… передумала.
