Возле шкафчиков студентов факультета скульптуры мелькнула знакомая фигура. Она рьяно копошилась в одном из них, сверкая светлой курчавой головой. Матвей прибавил шагу. Он редко действовал импульсивно, на эмоциях, но иного способа поддерживать хоть какую-то призрачную связь с сестрой у него не было. Просто хватался за эту зыбкую возможность, как за хрупкую соломинку, не имея выбора.
Зиссерман прислонился спиной к закрытому шкафчику и сложил руки на груди. Терпеливо ждал, когда за дверцей, что загораживала его по пояс, прекратится беспорядочная возня. Не удержался и закатил глаза, когда услышал тихое, но раздраженное:
– Черт возьми, – испуганно прошептала Колычева и прикрыла веки, вбирая носом побольше воздуха. – Ты меня напугал, – на выдохе произнесла она и одарила Матвея осуждающим взглядом. – Чего хотел?
Зиссерман схватил Василису за локоть. Пальцы сжались так крепко, что с ее губ вырвалось болезненное шипение. Не обращая внимание на слабое сопротивление, он поволок за собой Василису, не проронив и слова. Она торопливо перебирала ногами за Матвеем, время от времени пыталась вырвать руку из болезненного захвата, опасаясь элементарно споткнуться о собственные ноги.
Они шумно ввалились в мужской туалет. Мысль о том, что это место было не совсем подходящим для Колычевой, озарила Зиссермана позже. Дверь громко хлопнула. Матвей ударял ладонью по дверцам кабинок, отворяя их настежь. Удостоверился, что в помещении не было лишних любопытных ушей. Протащил Колычеву к окну и лишь тогда разжал пальцы.
– Почему опять мужской? – недовольно отозвалась Василиса. – Что за напасть… Другого места не нашлось?
– Почему у нее опять какие-то ссадины на лице? – голос Матвея был обманчиво спокойным, слегка надтреснутым. – Губа разбита и синяк, – он нервно провел пальцами по собственной скуле.
– У кого? – Колычева потирала участок руки чуть выше локтя и болезненно морщилась.
– Вася, не беси! – раздраженно процедил сквозь зубы Матвей, бросив на нее уничтожающий взгляд карих глаз.
– Ладно-ладно, – Колычева примирительно подняла ладони, словно признавая свою капитуляцию. – Последний раз видела ее в среду – все было в порядке. Может, опять эта завистливая стерва?..
Матвей устало прислонился спиной к стене и задумчиво окинул взглядом мыски собственных лоферов. Вздохнул полной грудью и на выдохе запрокинул голову. С досадой и тихим то ли шипением, то ли рыком ударился несколько раз затылком о твердую поверхность и крепко зажмурился. Мысли путались, обволакивали разум, словно липкая незримая паутина. Матвей всегда хотел быть рядом. Подставить надежное плечо старшей сестре, укрыть ее под заботливым крылом и стать для нее той безусловной и безоговорочной поддержкой, в которой Соня так нуждалась все эти годы. Но не мог. Не имел никакого морального права, ведь Соня сама оттолкнула его однажды и никогда не изъявляла желания сблизиться вновь. Им овладел жгучий, мучительный стыд, который культивировал в себе он сам. Из года в год. Каждый день.
– Почему сам не спросишь ее? – вдруг подала голос Василиса, с досадой осматривая шоколадный батончик, который был безжалостно раздавлен. – Вы все-таки родные друг другу. Я совсем чужой человек для нее, но даже мне она что-то рассказывает. Уверена, Соня была бы рада поговорить с тобой.
Зиссерман бросил на Колычеву недоверчивый взгляд и сердито поджал губы. Нахмурился. Он злился на то, что сестра делилась своими сокровенными секретами с человеком, которого знала без году неделю, но не мог ее винить за это. Матвей знал, что Соня была достаточно разборчива и избирательна, ей сложно было выстраивать приятельские отношения. О дружеских и доверительных и речи быть не могло. Матвей был свидетелем ее тоски по матери, явного лицемерия и нарочитого пренебрежения со стороны сверстников, ее надрывного плача за плотно запертой дверью комнаты в родительском доме и гордого, беспросветного одиночества. Зиссерман все понимал, но все равно злился.
– Не твое дело. – Неожиданно по-детски прозвучали его слова, и Матвей мгновенно осекся, понимая, что ссориться с Василисой было непростительной роскошью для него. – Я не могу.
– Не хочешь, – кивнула Василиса и выкинула батончик в урну.
– Вася!
– Да поняла я, – обреченно произнесла Василиса, повернулась к Матвею и оперлась предплечьем о подоконник. – Поняла, – повторила она уже чуть тише. – Сегодня встречусь с ней после занятий, а потом расскажу тебе все, что смогу. Сам понимаешь, я…
– Понимаю, – перебил ее Матвей. – Спасибо.
[Конец воспоминаний]
– Матвей Карлович! – Морозов вновь позвал Зиссермана, который перестал реагировать на его вопросы.
– Что? – Матвей растерянно взглянул на следователя и, раздумывая считаные секунды, нахмурился. – Простите, я задумался.
