— Ну не десятками же мне их считать, — продолжает смеяться он.
— Ты серьезно про семь штук?
— А по-твоему, это много или мало?
— Не знаю. Учитывая твой возраст…
Егор начинает смеяться громче.
— А что не так с моим возрастом?
— Ну…
— Говори, что думаешь! Говори, не стесняйся.
— Все-таки я думаю, что у тебя было больше семи девушек.
— С чего ты сделала такие выводы?
— Все! Давай закроем эту тему!
Егор продолжает посмеиваться. Мне становится то холодно, то жарко. Крепче прижимаю букет к себе, ныряю носом в нежные лепестки.
— Насколько я понял, против цветов ты ничего не имеешь?
— Против цветов не имею.
Тонкие пальцы с кроваво-алым маникюром прочесывают белую гриву. Рука захватывает небольшие прядки длинных жестких волос и пропускает их сквозь пальцы.
— Ешь, мой хороший! Ешь, — нашептывает тихий женский голос.
Аксель делает взмах головой. Прижимает уши к шее. Дышит, быстро раздувая розовые ноздри. Издает непроизвольные звуки, напоминающие тихое фырчанье. Не принимает угощение, уготованное ему на узкой изящной ладони. Его тонкие ноги перетаптываются на месте, корпус напряжён, он фыркает и вскидывает морду вверх.
Рука перестает наглаживать седую гриву. Ухватывается за недоуздок. Вторая ладонь не перестает прижиматься к губам коня, заставляя его нервничать еще больше.
— Жри, тварь! Жри! — кричит некто, не переставая удерживать его. Аксель вскидывает голову, издавая дикое ржание, пытается встать на дыбы. По его морде течет белая пена. Пенистые ручьи бегут по серо-белой шее коня. Резким взмахом головы он стряхивает своего мучителя на пол. Конь брыкается и размахивает головой из стороны в сторону. По помещению раздается оглушительный женский вскрик. Конь бьет копытами по бетону и с грохотом заваливается на бок.
— Аксель! Аксель! Я сейчас помогу тебе! — кричу я, пробираясь сквозь захламлённое помещение. Проход денника завален всевозможным хламом. Огромные деревянные ящики расставлены в хаотичном порядке, брикеты тюкованного сена навалены кучами. Седла, сбруя, ведра, испачканные отрубями. Барьеры из планок и брусьев представляют собой бесконечную полосу препятствий. — Аксель! Я здесь! Аксель! — наконец добираюсь до него. Аксель лежит на боку, его тело вздрагивает от конвульсий. Кровь лужей растекается под его головой. Глаза коня закатываются, шея дергается. Я ухватываюсь за недоуздок, тяну его, пытаясь поднять голову. Кожаный ремешок рвется. Его голова тяжело падает на бетон. — Аксель! Вставай! Вставай, пожалуйста! — кричу я. — Аксель! Вставай! — мой истошный крик смешивается с его последним фырканьем. Тело Акселя вздрагивает в последний раз и застывает огромной серо-белой глыбой, похожей на громадный сугроб, доживший до весны и от того утративший свою кипельную белизну. Я лежу на его вздутом боку, глажу еще теплое тело. Глажу и шепчу:
— Не умирай, Аксель! Пожалуйста...
***
Моя жизнь в последнее время похожа на червивый фрукт. Снаружи она такая же гладкая и румяная. А внутри, ближе к косточке, а в моем случае к сердцу, гниль, испещрённая черными песчинками и исполосованная изъеденными туннелями. Рассматриваю половинки разрезанного персика и откладываю их в сторону. Разрезаю следующий. Липкий сок течет по пальцам. Разделяю две половинки… Чистый. Вынимаю ребристую бордовую косточку, тяжело отделяющуюся от мякоти второй половинки. Ее острый кончик вонзается в указательный палец. Рука дергается. На подушечке пальца надувается красная бусинка. Я по инерции прижимаю палец к губам. Чувствую солоноватый металлический вкус. Бросаю персик в тарелку и подставляю руку под струю воды, льющуюся в мойку.
— Доброе утро, доченька! — в дверном проеме показывается папа.
— Доброе.
— Зачем встала так рано? Сегодня же выходной, — папа подходит к газовой плите, приподнимает чайник, проверяя его на наличие воды, и щелкает электроподжигом. Достает банку растворимого кофе.
— Па! Убери. Я лучше сварю тебе, — тянусь за туркой, которая так и осталась стоять на столе после того, как я ее вымыла.
— Так чего подскочила так рано, — не унимает своего любопытства папа. Ставя банку с кофе обратно в шкафчик.
— Сон плохой приснился.
— Расскажешь?
— Нет. Не хочу вспоминать, пап, — оставляю чайник и на его место ставлю турку.
— Дочь! У тебя появился молодой человек?
Огромный букет невозможно было спрятать от папиных глаз. Вчера он не докучал мне вопросами. Но улыбнулся теплой улыбкой, увидев меня на пороге с цветами. Он весь вечер просидел на телефоне, закрылся в своей комнаты и не выходил оттуда до глубокой ночи. Поэтому этот разговор не мог ни состояться сегодня, ни смотря на то, что вчера мне удалось от него улизнуть.
— Да, пап. Появился.
— Я очень рад. Любовь — это прекрасно, доченька. Кто-то из клуба?
Я киваю.
— Это хорошо. У вас там серьезные ребята. И давно вы…
— Нет, пап. Недавно. Пожарить тебе яичницу, — пытаюсь сменить тему. После такой тяжелой ночи я не могу настроиться на разговор о Егоре. Надеюсь, папа не обидится на меня. Я расскажу ему позже. Сейчас все равно еще нечего рассказывать.
— Поджарь, — улыбается. Папа. — Доченька, я рад, что ты не будешь одна…
