«Мы с Крамаровым два раза встречались в Америке. Прошло немного времени, у нас открыли границы. Телефонный звонок: „Здравствуйте, Георгий Николаевич, это Савелий. Я прилетел в Москву“. Спрашиваю его: „Хочешь сняться в кино?“ А я работал над картиной „Настя“. „Очень хочу!“ — „Приезжай ко мне, решим, что ты будешь там играть“.
Сцену, в которой он был задействован, мы снимали ночью в метро. Собрали массовку, человек двести, и никто не знал, что прибудет Крамаров. Когда он вошел, раздался гром аплодисментов! Савелий плакал. „Наверное, — сказал мне, — это и есть счастье“».
И вдруг он тяжело заболел: рак. Все развивалось стремительно: начались проблемы с речью, потом потерял зрение… Пока мог говорить, о болезни не произносил ни слова. Друзья рассказывают: понимал, что с ним происходит, но внешне был спокоен.
«Я слышала по радио, что Крамаров „умер тихо“. Он был шумный, смешливый, такой молодой (подумаешь — шестьдесят с небольшим!), такой талантливый — и неожиданно это „умер тихо“. Мне показалось, что не сочеталась его яркая жизнь всеобщего любимца с тихим концом. Так умирают старики, насытившись днями, но когда человек не старик, когда он любит и любим… Трагический контрапункт: веселый, жизнелюбивый — и бледный, сжавшийся, теряющий силы. Если бы так уходил какой-нибудь актер, который весь значительный и судьбоносный, это, как ни тяжело звучит, было бы понятным. Но Крамаров…»
А он этот контрапункт принял и не хватался за жизнь: он же любил ее, а любимых, если они хотят уйти, возле себя не держат.
…То, до понимания чего многие так и не дорастают — что жизнь надо ценить и с радостью подставлять ладони ее дарам, — было для Крамарова естественным. Отсюда и его неприятие драматической позы, которая есть неблагодарность по отношению к миру. Отсюда и крамаровская религиозность как высокая наивность, как желание говорить с тем единственным, кто — он явно был в этом уверен — его услышит. Только таким людям и открывается нечто настоящее.
«Чтобы увидеть правду и донести ее до людей, надо иметь ум, но ум добрый. Юмор — это и есть ум, пропущенный через шутку, доброту. Крамаров оставил нам улыбку, капельку счастья, этот маленький бриллиант».
Савелий, по воспоминаниям друга, любил во время застолья встать и, хитро прищурив глаз, сказать: «Хочу произнести тост за человека широкой души, доброго, отзывчивого, можно сказать, идеального — за Савелия Крамарова!»
И, согласимся, это была не шутка.
Накануне события, о котором мечтает каждый актер, Анатолий Солоницын получил письмо. Вот оно, с небольшими сокращениями: «Привет, Толя! Как ты? Роль не забыл? Скоро начнем репетиции, чтобы за две недели кончить. Мне кажется, ты не совсем понимаешь, что с тобой происходит, что у тебя Гамлет. <…> Будь посерьезней, Толя, бросай все, кроме роли, учти, это твой шанс в жизни, видимо, последний. Андрей Тарковский».
