Ради душевного равновесия Абдулов, даже если был чуть-чуть неправ, стремился отстоять себя, шел на принцип — не на принципы, они для него не имели особого значения, как мы поймем дальше, — и боролся, поскольку жизнь представляла для него не менее важное поле деятельности, чем искусство. (До какого-то времени была и поважнее.) А Янковский не вмешивался в конфликты, не искал «приключений», не любил спорить: всяческие «всплески» могли лишь отвлечь его от главного — кино и театра. От актерского человековедения.
«Где-то в начале съемок картины „Любовник“ Валерия Тодоровского Олег Иванович кивнул мне, чтобы я подошел. И на ухо шепнул: „После этих слов сделай чуть-чуть подлиннее паузу, немного подольше выдержи ее“. Отсняли дубль, и я вижу, как он из-за камеры показал глазами: правильно. Улыбаюсь тому, что все получилось, но буквально через минуту Янковский, откуда ни возьмись, сбоку резко взял меня за воротник — он иногда мог схватить меня так, приблизить мое лицо к своему и сыграть злую интонацию. А тут не сыграл, а произнес серьезно: „Если ты думаешь, что я все время буду тебе подсказывать, а ты мне — нет, ничего не получится“.
В первый съемочный день, закончившийся, как всегда в кино, банкетом, после второго тоста Янковский сказал мне: „Ну что, пойдем?“ — и мы встали, всех поблагодарили и ушли. До трех часов ночи обсуждали, как будем играть завтра. И потом каждый ужин у нас троих — Валеры, Олега Ивановича и меня — плавно переходил в репетицию. Для Янковского „домашняя работа“ вообще имела большое значение».
«В то время, когда Олег снимался у меня в „Анне Карениной“, он занимался всякими другими вещами и говорил, что у него ни секунды лишней нет. Но вот закончили съемку с ним на два часа раньше, возвращаюсь на площадку — стоит в стороне. „Чего ты? — спрашиваю. — Мы же тебя освободили на сегодня“. А ему было интересно посмотреть, как Таня Друбич играет, как она на все это реагирует».
